Чтение онлайн

— Мне надлежит произвести у вас обыск. Вот — предписание, подписанное прокурором. Поэтому не будем, гражданка Николаевская, устраивать ненужные препирательства по этому поводу. Кстати, чем объяснить, что по паспорту вы — Мария Федоровна, а все зовут вас Галиной Федоровной?

— Так меня с детства называют, — пробурчала Николаевская и с вызывающим видом добавила:

— Я считаю, что простое имя Мария мне не подходит. Вот и выбрала себе другое — Галина.

Федосеева с помощником и понятыми прошла в комнаты. В самой большой — столовой — стояли сервант, диван-кровать, телевизор. Посередине — массивный стол на четырех ножках. Обстановка, как в тысячах других современных квартир. Видно, что Николаевская живет в достатке, хотя сама и не работает. Судя же по разным фарфоровым и пластмассовым безделушкам, — слоникам, кошечкам, куколкам, балеринам, расставленным то тут, то там, Мария, она же Галина Федоровна, была человеком «с запросами», правда, несколько ограниченными. Федосеевой бросилось в глаза почти полное отсутствие у Николаевской книг. За исключением нескольких медицинских учебников, принадлежавших ее мужу-врачу, никакой другой литературы в доме не было. Здесь, как видно, ничего не читали и книгами не интересовались, считая это пустым, никому не нужным занятием.

Несколько часов продолжался обыск у Николаевской. С присущим ей упорством Федосеева осмотрела все в квартире в поисках улик. Кроме нескольких иголок для шприцев она ничего не нашла. Однако иголки в данном случае еще не были доказательством вины Николаевской, тем более, что муж ее имел прямое отношение к медицине, и иголки для шприцев, вполне вероятно, могли принадлежать ему.

И тем не менее упорство следователя было вознаграждено. Федосеева обнаружила у Николаевской множество бумажек с именами женщин, адресами, номерами телефонов. Есть такое следовательское счастье, и оно улыбнулось Нине Васильевне. Опоздай она хотя бы немного, Николаевская могла бы уничтожить все эти записочки. Тогда бы в руках у следователя вообще не оказалось никаких улик. Но в том-то и дело, что как бы ни был хитер, изворотлив преступник, он просто не в состоянии всего предусмотреть, в чем-то обычно допускает просчет. Какая-то мелочь всегда выдает его. Так было и на этот раз.

Собрав все бумажки, уложив их в свой старый, видавший виды портфель, Федосеева покинула квартиру. Вместе с ней ушли и ее спутники. Занялся другими делами сотрудник милиции, вернулись к своим основным обязанностям понятые. А для Нины Васильевны начался новый, не менее ответственный этап следствия. Предстояло расшифровать каждую записку, узнать, кто они, все эти Раи, Оли, Зины и Нади, адреса и номера телефонов которых почему-то оказались у Николаевской.

Теперь рабочий день у Федосеевой начинался с того, что она садилась к телефону и набирала то один, то другой номер.

— Попросите к телефону Олю!

— Оля слушает!

— С вами говорит следователь Федосеева. Попрошу приехать ко мне в прокуратуру.

— Зачем?

— Этого я сказать вам по телефону не могу. Узнаете, когда приедете. И еще, Оля, прошу вас пока никому не говорить, что я вас вызвала…

Там, где номера телефона не было, а был только адрес, Федосеева сама ехала по нему. Если женщины дома не было, на вопросы «Что передать? Кто приходил?» отвечала: «Знакомая. Передавать ничего не нужно, я зайду еще». «Зачем говорить, что приходил следователь, пугать людей, преждевременно набрасывать тень на репутацию женщины? — думала Федосеева. — А вдруг эта Валя или Рая не повинна, и то, что адрес ее оказался у Николаевской, — чистая случайность?»

Да, такие оказались тоже. Было на клочке бумаги, например, записано имя «Валя». Выяснилось, что Валя — это продавщица «Лентекстильторга», давшая свой адрес и номер телефона с самой безобидной целью — чтобы Николаевская могла справиться, не поступила ли в магазин интересующая ее ткань.

Но большинство записок наводило, как и предполагала Федосеева, на след. То одна посетительница, то другая на вопрос, знает ли она Николаевскую, низко опускала голову, отводила глаза и, глядя куда-то в сторону, отвечала:

— Да, знаю.

— Каким образом?

— Делала у нее аборт…

И нередко рыдания, то громкие, то сдавленные, сопровождали это признание.

Одной из первых, с кем встретилась Федосеева, была Галя М. Она сама пришла в прокуратуру, как только вышла из больницы, не дожидаясь официального вызова. Худенькая, маленькая, она выглядела еще совсем подростком. Никак не скажешь, что ей уже двадцать. Глаза испуганные, временами грустные. И вся она была какая-то невеселая, неулыбчивая. Видно, здорово пришибло ее несчастье.

Лишь несколько человек знали, что с ней произошло, и в их числе Лидия С., та самая, которая и свела ее с Николаевской.

Лидия была сдержанна в своих показаниях. Рассказывала только о том, о чем ее спрашивали, — не больше. О себе предпочитала не распространяться.

О своем участии в истории с Галей М. она показала:

— После того как я договорилась с Галиной Федоровной, мы встретились с Галей на улице, и я повела ее на Литейный. Галя очень трусила, но я ее успокаивала: ничего, мол, страшного не будет, по собственному опыту знаю. Галина Федоровна сама открыла нам дверь. Затем она провела Галю в комнату, а я осталась ждать в прихожей. Через некоторое время Галя вышла. Я проводила ее, а сама поехала домой. Вот и все.

— Корыстной заинтересованности у вас в этом не было?

— Корыстной?

— Ну, да! Николаевская вам, как своей пособнице, не платила?

— Ой, что вы! Какая же я пособница?

— Пособница не пособница, тем не менее привели все же Галю. А за сводничество знаете что бывает?

Опустив голову, Лидия молчала.

Одни из женщин, которых Федосеева вызывала к себе на допрос, были словоохотливы, даже чересчур, рассказывали что нужно и что не нужно, сообщая всякие подробности из своей жизни, вплоть до интимных. Другие же, наоборот, были сдержанны, немногословны. Дальше скупого изложения фактов, связанных с Николаевской, не шли.

Если Федосеева видела, что женщина уклоняется от правдивого ответа, не хочет помочь следствию вскрыть истину, она не настаивала, быстро отпускала такую женщину, но предупреждала, что обязательно вызовет ее еще раз. Так что пусть подумает! Это был тактический ход. Может быть, в следующий раз женщина будет более искренней. А двух-трех пришлось даже припугнуть: «Не будете говорить правду, вызову вашего мужа, родителей».

Так обстояло, в частности, с Надеждой С. Против нее была улика: записка, с которой она ходила к Николаевской. Записка была написана некоей Валей. Но на все предложения сказать, кто такая Валя, Надежда С. упорно отвечала: «Не знаю». «Вы правду говорите, что не знаете?» — допытывалась Федосеева. «Да, правду!»

Пришлось показать записку мужу Нади. Тот повертел записку в руках и сказал: «К сожалению, ничем вам помочь не могу. Почерк мне незнаком. Ни родственницы, ни знакомой по имени Валя ни я, ни моя жена не имеем».

Надя, увидев, что следователь не отступает, продолжает поиски, в конце концов не выдержала, призналась: «Записку к Галине Федоровне дала мне моя сослуживица — Валя Л.».

«Популярность» у Николаевской была большой. Одна женщина посылала к ней другую. Татьяне М. показалось, что она забеременела. Этими своими опасениями она поделилась с сослуживицей своей сестры — Б., и та незамедлительно направила ее на «консультацию» к Николаевской. После этого Татьяна, в свою очередь, составила «протекцию» родственнице одного из своих знакомых. Валя Р. повстречалась на улице с подругой, с которой не виделась долгое время. Встреча закончилась тем, что подруга получила адрес Николаевской.

Почти всех «клиенток» Николаевской удалось выявить Федосеевой. И только тогда, когда у нее скопилось достаточное количество фактов, она вызвала Николаевскую.

Уже первые ее ответы на вопросы следователя показали, что у этой женщины чрезвычайно узкий кругозор. Ее взгляды, суждения выдавали в ней человека ограниченного, обывательницу до мозга костей. Главным в жизни Николаевской были деньги. Пользуясь безвыходным положением, в которое попадали некоторые женщины, по тем или иным причинам не желавшие обращаться в больницу, она обирала их без стыда и совести. Брала за аборт двадцать, тридцать, сорок и больше рублей. Женщины же, боясь получить отказ, беспрекословно отдавали ей деньги. Иные буквально на коленях слезно умоляли Николаевскую «помочь» им, соглашаясь на все ее требования.