Чтение онлайн

В 1940 году его судили за кражу сливочного масла и приговорили к одному году лишения свободы. Из заключения Вишняков вышел тогда, когда уже началась война, — в августе 1941-го.

Сперва он работал в столовой, а затем, когда многие предприятия общественного питания из-за отсутствия продуктов, воды и света закрылись, никуда устраиваться не стал, а занялся спекуляцией водкой и спиртом, которыми его снабжал некий Грапман. Работая сварщиком в автопарке треста очистки города, Грапман получал для подогрева карбюраторов спиртовую пасту, но в дело ее не употреблял, а оставлял для обмена на продукты.

Никифоров расплачивался с Вишняковым за спиртное пшеном, рисом, шпиком, которые брал из кладовой. Кроме того, Вишняков в столовой кормился, получая приблизительно один обед в два дня, понятно, без всяких карточек.

— Ты, Гришка, держись возле меня, — говорил с важностью Никифоров, останавливаясь около хлебавшего суп Вишнякова и пошевеливая короткими толстыми пальцами. — За моей спиной тебе никакая блокада страшна не будет…

Следственные органы установили, что из столовой было похищено около 15 тонн нормированных продуктов. Помимо того, за счет «экономии», под которой подразумевалось разбавление пищи водой, преступники создали у себя в кладовой излишки ряда продуктов, шедших у них на обмен. Лебедева, например, без конца приобретала платья, модельные туфли, жакетки, золотые серьги, кольца.

У следователей не мог не возникнуть вопрос: как же так могло получиться? Почему в течение длительного времени Никифоров и Лебедева безнаказанно расхищали народное добро? Почему никто не схватил их за руку?

А работники районного треста столовых? Куда смотрели они? Ведь на предприятиях торговли и общественного питания регулярно проводятся ревизии. Неужели Никифоров и Лебедева действовали так ловко, что ревизоры ничего не могли обнаружить?

Следственные органы установили, что, во-первых, длительное время трест никаких ревизий не проводил: «Блокада! Тяжелые условия! Ни света, ни топлива! Какие уж тут ревизии!» А во-вторых, некоторые работники треста сами были связаны преступной ниточкой с хищниками из столовой. Что же касается работников столовой, то они молчали но простой причине: добрая половина их состояла из «своих» людей. Судомойкой работала тетя Лебедевой — Татьяна, ночной уборщицей другая тетя — Анастасия. Каждый старался урвать кусок из норм, полагающихся столующимся. Анастасия каждое утро, выходя из столовой, выносила продукты.

Моральное падение всех этих людей началось не сразу. Оно происходило постепенно. Старший бухгалтер треста К. А. Ивановская, например, заходя в столовую «попить чайку», сперва получала от Никифорова и Лебедевой сверх положенного то кусочек масла, то конфету.

Но аппетиты растут. Когда в один из декабрьских дней 1941 года Никифоров подошел к ней и предложил взять уже не маленький кусочек масла, а целый кусище, Ивановская покраснела, но не сказала: «Не надо!» После этого Ивановская стала уже систематически брать из столовой продукты. Она обнаглела настолько, что нередко не сама приходила к Никифорову, а присылала свою мать, и та выносила из столовой сумки, набитые всевозможными продуктами.

— Если я вначале брала продукты, чтобы поддержать свою семью, — говорила Ивановская на допросе, — то потом делала это уже по привычке. К тому же, оказавшись тесно связанной с другими преступниками, я не имела силы воли вырваться из затянувшей меня паутины.

Идя по следам этих матерых хищников, работники прокуратуры и милиции установили, что в преступную шайку были втянуты и заместитель старшего бухгалтера Лаптева, и кладовщица Пузанова, и агент по снабжению Унгефухт.

Последний действовал сам по себе. Но когда Ивановская обнаружила по накладным, что он не оприходовал большое количество цыплят, между ними произошел с глазу на глаз разговор, который окончился тем, что прожженный жулик Унгефухт стал «работать» на всю шайку. Получая продукты для столовых треста, он кое-какие из них не оприходовал, а доставлял в столовую на улице Герцена, где их растаскивали в своих корыстных целях: Никифоров — чтобы приобрести спирт, водку и папиросы, Лебедева — чтобы купить еще одно платье, плюшевую жакетку или золотое кольцо, Ивановская — чтобы тоже приобрести какое-нибудь барахло.

Чтобы скрыть как недостатки, так и излишки, преступники производили всевозможные махинации. Кладовщица Пузанова делала в накладных приписки. Унгефухт же умышленно не вел книги учета документов. Когда замещавшая его одно время сотрудница завела такую книгу, Унгефухт не стал ее заполнять и вскоре выбросил. Будучи задержанным, он оказался на некоторое время в одном помещении с арестованной Лебедевой и уговаривал ее ни в чем не сознаваться.

Преступники отпирались. Чтобы уличить их, следственным органам пришлось проводить ревизии, бухгалтерские экспертизы. Были изучены старые квитанции, счета, доверенности, накладные. Целый том в следственном деле заняли сличительные и сводные ведомости недостач и излишков, обнаруженных в кладовой столовой.

Следователей интересовало, в частности, чьей рукой сделаны многочисленные приписки в накладных. 46 квитанций, показавшихся подозрительными, поступили на графическую экспертизу. Записи в этих квитанциях, сделанные, по мнению следователей, позднее, для удобства графологов, были обведены красным карандашом.

Исследовав поступившие к ним квитанции, эксперты нашли, что слова, обведенные красным карандашом, во всех 46 квитанциях действительно появились позднее. Почерк соответствовал почерку кладовщицы Пузановой.

Припертые к стене неопровержимыми уликами, преступники сознались, что на протяжении долгого времени занимались хищением продуктов.

Да, нелегко приходилось в условиях блокады работникам общественного питания. Тем не менее, даже в самые тяжелые дни они обеспечивали ленинградцев горячей калорийной пищей. Не шла вода из водопроводных кранов — ее привозили в бочках прямо с Невы. Не было топлива, и работники столовых разбирали старые деревянные дома, сараи. В пищу шли суррогаты — казеин, шроты, соя. Эти названия ничего не говорят новому, выросшему после войны поколению, но зато хорошо знакомы их отцам и дедам. В меню немалое место занимали такие блюда, как щи из крапивы, из лебеды, дрожжевые супы. Тысячи людей были спасены от голодной смерти благодаря общественным столовым и самоотверженности работавших в них поваров и их помощников, официанток, буфетчиц. С благодарностью называют ленинградцы имена многих из них. Но такие, как Никифоров, Лебедева, Ивановская, заслуживают лишь презрения.

На суде выступила прокурор Лунина. Она сказала:

— Перед вами, товарищи судьи, стоит группа людей, занимавшихся в условиях блокады Ленинграда хищением продовольствия. В то время, когда население голодало, когда многие получали норму хлеба в 125 граммов, они протягивали к этому хлебу жадную руку. Тот же Никифоров заявлял цинично: «Я был сыт, похищал продукты с одной целью — чтобы выпить…» Я требую самого сурового приговора для этих преступников.

И он был вынесен, суровый и справедливый приговор военного времени, такой, какого только и заслуживали эти преступники.

ПРОЩЕНИЯ НЕ БУДЕТ!

Может быть, и сейчас еще есть люди, работавшие в строительном тресте в Сосновой Поляне, которые помнят уборщицу Веру Воронцову. Хотя вряд ли. Столько лет прошло с тех пор. Ровно тридцать. Кому могла запомниться какая-то там скромная уборщица? Тем более, что появлялась она в здании управления треста либо рано утром, когда там никого не было, либо после того как у служащих уже кончался рабочий день. Открывала форточки, проветривала накуренные помещения, вытряхивала бумажки из мусорных корзин, вытирала пыль со столов, с письменных приборов.

Маленькая, светловолосая, с невинным взглядом голубых глаз и кукольными ресницами. Простое бумазейное платье. В руках — неизменная швабра или тряпка. Было у нее двое детей, а незадолго до войны родила она третьего ребенка. Вот и все, чем могла запомниться людям эта женщина.

…Началась война. И исчезла из поля зрения работников строительного треста Вера Воронцова. Куда подевалась она, что с нею стало — вряд ли кто мог бы сказать. Мало ли с кем мы встречаемся в жизни. Всех и не упомнишь!