Чтение онлайн

И вдруг, много лет спустя, она объявилась снова. Но на этот раз уже в совсем другой роли.

11 мая 1967 года с одного из аэродромов в Прибалтике поднялся и взял курс на Ленинград пассажирский самолет.

Рейс был самый обычный, ничем не примечательный. Необычными были только три пассажира — женщина и двое мужчин. Они расположились в отдельном отсеке, и никто, кроме членов экипажа, не знал об их присутствии в самолете.

Никакого багажа они с собой не везли. Правда, у женщины имелся небольшой чемоданчик. Но ничего интересного в нем не находилось. Так, обыкновенные женские вещи: платье, старые поношенные туфли.

Женщина была та самая Воронцова. Бывшая уборщица строительного треста. Ей было уже под шестьдесят. Но она все еще выглядела моложаво. Годы почти не состарили ее. Только некоторая дряблость лица да несколько глубоких морщин выдавали истинный возраст Воронцовой. Глаза же оставались прежними — ясными, голубыми. Они у нее нисколько не изменились. Такие глаза обычно бывают у тех, кто смотрит на мир чистым, наивным и восторженным взором. Но в данном случае природа жестоко ошиблась.

Воронцову ждало в Ленинграде следствие. Мужчины, которые сопровождали ее, были сотрудниками органов государственной безопасности. Им поручалось, выражаясь официальным языком, этапировать гражданку Воронцову Веру Николаевну для производства следствия.

Пока материалов имелось немного. Всего каких-то два-три документа. Они были заключены в твердую картонную папку. На обложке — надпись: «Дело № 38. Начато 5 мая 1967 года…»

В связи с арестом Воронцовой предписывалось произвести обыск в квартире ее дочери — Галины Холоповой в Вильнюсе. Там, на улице Тотори, Воронцова жила последнее время, была прописана. Следственные органы интересовало: нет ли каких-нибудь принадлежащих ей документов — дневников, писем, записок.

Обыск ничего не дал. Не отличаясь особой грамотностью, Воронцова редко брала в руки карандаш пли перо. Было обнаружено лишь одно ее письмо, нацарапанное на листке почтовой бумаги: «Примите привет от мамы, дети мои и внучата, здравствуйте…» Воронцова прислала его из тюрьмы, где отбывала наказание за кражу.

Последние годы она жила одиноко. В анкетах так и писала о себе: «одинокая». Хотя имела шестерых детей, причем от разных мужчин. Старшей дочери было уже под сорок, младшей — двадцать. Но дети любви к ней не испытывали, как, впрочем, и она к ним. «Какая это мать, — говорили они, — разве что только родила нас — и все!»

Воспитанием детей Воронцова совершенно не занималась. И всем им — Галине, Вере, Розе, Виктору, Елене и Светлане — пришлось в детстве скитаться по спецприемникам и детским домам.

— Наша мать по суду лишена родительских прав, и я считаю, что вполне справедливо, — говорила Вера. — Из-за такой матери всем нам, ее детям, пришлось хлебнуть немало горя. Я, например, не знаю даже точно, когда родилась. Записана 29 февраля 1934 года, а между тем 1934-й год не был високосным, и в феврале того года не могло быть 29-го дня. В детстве, хорошо помню, меня звали Алей, Альбиной, по документам же мое имя почему-то Вера… Так мне и неизвестно, кто я на самом деле: Вера или Альбина!

Галина, та, что приютила мать у себя в Вильнюсе, заявляла:

— Не хочется и вспоминать свои юные годы… Вместо того чтобы получать помощь от матери, я сама вынуждена была заботиться о себе. Я и замуж-то вышла рано — в 17 лет — исключительно из-за этого. Только чтобы хоть как-то устроить свою жизнь. А затем я без конца готовила матери передачи и посылки в места заключения, куда она попадала…

После войны бывшая уборщица строительного треста почти беспрерывно находилась в тюрьмах и исправительно-трудовых колониях. Только выйдет на свободу, как вскоре опять попадает за решетку, причем все за одно и то же — за кражи. Первый раз ее приговорили к десяти годам лишения свободы в 1949 году. Потом — к шести — в 1952-м. К стольким же — в 1957-м. К пяти — в 1963-м… Может возникнуть вопрос: почему преступница не отбывала полностью сроки? Но тут уж играла роль гуманность наших законов. Впрочем, досрочное освобождение не шло Воронцовой на пользу…

Вот и сейчас ее везли в Ленинград прямо из колонии, и снова ее ожидал следственный изолятор. Правда, теперь уже не кражи послужили основанием для возбуждения уголовного дела, а другие, неизмеримо более тяжкие преступления. Да и что значили кражи по сравнению с тем, что было совершено Воронцовой в годы войны на территории, занятой фашистскими оккупантами. Хотя и тогда тоже все началось, с кражи…

Из Ленинградского аэропорта Воронцову доставили в следственный изолятор, и в тот же день ей уже пришлось давать первые показания.

— Расскажите, гражданка Воронцова, о себе, о своих родителях, — предложил следователь.

— Родилась я в Костроме, — ответила Воронцова. — Про мать мне сказать нечего. Это была простая рабочая женщина. Отец же был человек непутевый. Он вел разгульный образ жизни — пил, путался с женщинами, даже приводил их домой, устраивал ссоры и драки с матерью. Помню, во время ссор мать в гневе называла отца «чертом» и говорила, что кличка эта дана ему недаром. Он был связан с преступным миром.

В 1925 году, когда мне не исполнилось еще и шестнадцати лет, я вышла замуж. Муж мой — Кубарев Василий был вор-рецидивист. Он имел воровскую кличку: Васька Карась. За время нашей совместной жизни он был не менее трех раз судим за кражи. От него я имела двоих детей — Галину и Веру. В 1937 году, когда Кубарев сидел в тюрьме, я с ним разошлась и уже больше его не видела. В 1960 году или, может быть, в 1961-м — уже не припомню, — отбывая наказание, я слышала от заключенных, что Кубарев также находится в одной из колоний и что незадолго до этого он совершил побег, но был пойман. Видно, не угомонился Васька Карась. Видно, все эти годы, вплоть до старости, продолжал заниматься темными делами…

— Так же, как и вы, — вставил следователь.

Но Воронцова сделала вид, что не расслышала его слов.

— После развода с Кубаревым, — продолжала она, — я сошлась с Головцовым. Вместе с ним приехала из Костромы в Ленинград, к моей сестре Галине. Было это в 1939 году. Галина работала в строительном тресте, жила в Сосновой Поляне. Там же поселились и мы. Я поступила в трест уборщицей. Незадолго до войны у меня родилась третья дочь — Роза.

— Ну, а когда началась война, вы из Сосновой Поляны не уехали, а остались там. Позже, уже при немцах, вы и ваша сестра Галина вместе со всеми детьми попали в Гатчину, не так ли? — уточнил следователь. — И там, в Гатчине, на оккупированной территории, летом 1942 года вы были арестованы полевой жандармерией. Скажите, за что?

— За кражу пальто и рюкзака с вещами, — ответила Воронцова внезапно ослабевшим, поскучневшим голосом.

…С северо-востока явственно доносился орудийный гул. С каждым днем он ширился, нарастал, и, заслышав его, одни люди втайне радовались, другие же вытирали со лба холодный пот. И у тех и у других были для этого основания. Орудийная канонада возвещала, что советские войска постепенно продвигаются вперед, на запад.

Февраль 1944 года выдался теплым. Дули влажные ветры. Таял снег. Воронки на дорогах заполнялись водой. На обнажившейся порыжевшей земле валялись патроны, снаряды, автоматные диски. Все это было брошено гитлеровцами.

Фашистская армия отступала. Дни, когда она одерживала победы, давно прошли. Несмотря на грозные приказы Гитлера, сулившего самые страшные кары своим генералам, если они не сумеют сдержать натиск советских войск, захватчики оставляли одну территорию за другой. У них уже не хватало сил что-либо сделать. Вот и под Ленинградом им нанесли сокрушительный удар, и фашистские полчища откатывались назад. Они покидали насиженные землянки с коврами и портретами пухлых немецких красавиц на стенах, бросали оружие, пушки, танки. А все, что им попадалось на пути, в бессильной злобе превращали в руины и пепелища. Пылали на русской земле пожары и мотались на ветру, закручиваясь в завитки, длинные, черные космы дыма.