Чтение онлайн

Отброшенные с ленинградской земли, гитлеровцы рассчитывали закрепиться в Прибалтике. Вслед за ними туда же устремились и те, кто усердно служил фашистам все эти годы, — русские изменники: полицаи, старосты, сотрудники бургомистратов и бирж труда, переводчики, коменданты, жандармы. Трясясь от страха, проклиная всех и вся, они брали штурмом товарные составы. Отпихивая друг друга, лезли в вагоны, кряхтя, втаскивали туда чемоданы и корзины с нажитым на немецкие деньги добром. Неумолчно звучала брань, заглушая ее, мычали коровы, блеяли овцы и козы, которых тоже брали с собой. Скорей, скорей! Советская Армия уже идет по пятам!

Но были в этом потоке и такие, кого насильно загнали в вагоны и, приставив конвой, повезли на запад. Подразумевалось, что все русское население поголовно подлежит эвакуации, как называлась эта принудительная операция самими гитлеровцами. Фашистам хотелось превратить покидаемые ими территории в совершенно пустынные места, не оставить на них ни одного живого существа. Но наступление советских войск было таким стремительным, что фашистским захватчикам было уже не до того. Спастись бы только самим, остаться в живых!

Не в силах была выполнить этот приказ и 18-я немецкая армия, действовавшая на территории Ленинградской области. Ее командование и штаб дислоцировались в Гатчинском районе, в поселке Дружноселье, близ Сиверской. Отступая, гитлеровцы взорвали и спалили в Гатчине почти все каменные постройки. От Павловского дворца остался один обгорелый остов. А парк гитлеровцы превратили в огромное кладбище, где под березовыми крестами лежали нашедшие смерть на советской земле вражеские солдаты и офицеры.

Покидая спешно Гатчинский район, гитлеровцы все же угнали кое-кого из населения. Это были главным образом женщины, девушки и дети. Люди плакали, стучали кулаками в двери вагонов, но что они могли поделать: вагоны охранялись солдатами.

Среди тех, кто ехал в одном из таких эшелонов, невольно обращала на себя внимание молодая женщина с маленькими детьми. Она была беременна. Уже довольно большой живот ее обрисовывался под платьем. Сперва женщина находилась в одном вагоне, потом ее перевели в другой. При этом она плакала и выкрикивала с нескрываемой злобой:

— Работала, работала на них, а они вот как со мной обошлись!

Но кто такие «они» — не говорила. И какую такую «работу» выполняла — про это тоже умалчивала. Во взгляде ее мелькало что-то недоброе.

Вскоре все в вагоне знали, что фамилия ее Воронцова, а зовут Веркой. Впрочем, на невнимание к себе Воронцова жаловаться не могла. Она, например, беспрепятственно выходила из вагона на любой станции, в то время как все остальные такого права не имели.

— Цурюк! — тотчас же кричал часовой, как только видел, что из дверей высовывается чья-либо голова.

Возвращаясь в вагон, Воронцова приносила своим бледным, заморенным детям конфеты. Дети несмело брали, опасаясь, что вслед за этим немедленно последует либо ругань, либо подзатыльник. Так оно и было. С детьми Верка обращалась грубо, хотя и пичкала сладостями. Где она брала их, в то время когда все другие обитатели теплушки не имели даже куска хлеба, недолго оставалось загадкой. Было замечено, что на остановках Верка встречается с какими-то мужчинами, которые, несмотря на то, что были русскими, носили немецкую военную форму. Они-то и давали ей и конфеты, и сало, и даже белую булку.

Это были предатели, верные слуги гитлеровцев. Для них в эшелоне предназначался специальный вагон, где было и чисто, и тепло. В этом же вагоне ехала первоначально и Верка. Но потом по каким-то неясным для непосвященных причинам ее пересадили в соседнюю теплушку, что она расценила, как величайшее оскорбление. В теплушке ехали те, кого везли на запад насильно, и они, понятно, не могли составить ей компанию.

Угоняя людей, гитлеровцы разрешили каждому взять с собой лишь небольшой узелок с вещами да немного еды. Скудные припасы давно вышли, пленники страдали от голода, и только беременная Верка чувствовала себя вполне сносно, если не считать нанесенной ей, как она полагала, обиды.

Некоторые предполагали, что у этой женщины была в Гатчине близкая связь с кем-либо из гитлеровцев. От него она, видно, и забеременела. Не секрет, что находились в годы войны особы, которые не задумываясь открывали свои объятья фашистской солдатне и офицерью. Народ называл их «фрау-мадам» и еще — более грубо — «немецкими подстилками».

Не зная точно, относится ли Воронцова к такой категории женщин, соседи по вагону тем не менее стали инстинктивно сторониться ее. Старались как можно меньше общаться с ней, не вести при ней никаких разговоров. С этими немецкими любовницами надо вести себя осторожно. Ведь от этих продажных шкур всего можно ожидать.

…А поезд все шел и шел, громыхая колесами, и, казалось, конца не будет его невеселому пути. Он был, словно отверженный. Его перебрасывали со станции на станцию, нигде не принимая. Семафоры зажигали перед ним красный свет, не желая давать зеленый. Исколесив таким образом чуть ли не всю Прибалтику, состав прибыл, наконец, в Вильнюс.

Здесь измученных, ослабевших от голода и усталости людей высадили из вагонов, велели построиться и под охраной солдат с автоматами повели в так называемый лагерь для интернированных. Подхватив свой скарб и детей, направилась туда и Воронцова.

Обычно лагерь представляет собой ряды деревянных бараков, обнесенных колючей проволокой. Здесь же никакой проволоки не было. И здание было самое обыкновенное: каменное, в четыре этажа. Но порядки были типично лагерные. Обращались грубо, кормили плохо. Каждое утро гнали на принудительные работы. За отказ следовало наказание.

Старостой гитлеровцы сделали некую Зою Федорову. Еще живя в Гатчине, она работала переводчицей у шефа железнодорожного депо — капитана Майнца. Ее любовниками были унтер-офицер Роберт Маер и солдат Карл Биркеншток. Последний служил кладовщиком на продовольственном складе. С Зойкой за ее «усердие» он расплачивался продуктами.

В Вильнюсе Федорова тоже не растерялась. Вступила в связь с самим господином комендантом лагеря гестаповцем Лимбергом. Это был высокий, тощий и надменный немец. Он ходил повсюду в сопровождении большой злой собаки. Даже навещая Федорову, Лимберг не расставался со своим псом. Пока он проводил время с Зойкой в ее комнате, собака сидела возле двери в коридоре.

Когда Лимберг уходил, Федорова приводила себя в порядок и приступала к своим обязанностям старосты. Она составляла списки посылаемых на принудительные работы, распределяла паек. К Воронцовой «фрау Зоя» явно благоволила. Верка исполняла при ней роль помощницы: резала хлеб, мыло. Иногда ей перепадали лишние куски.

И вдруг к этой Федоровой, которая, казалось, пользовалась у гитлеровцев безграничным доверием, нагрянули с обыском гестаповцы. Потребовали показать получаемые ею письма, допытывались у трясущейся от страха Зойки, с кем из гатчинских партизан она состоит в переписке. Напрасно доказывала Федорова, что тут какое-то недоразумение, ссылалась на свое знакомство с шефом депо капитаном Майнцем и даже с самим господином комендантом Лимбергом, — не помогло. Гестаповцы перерыли все вещи и лишь после этого, ничего не найдя, ушли. А вечером пришел, как всегда в сопровождении собаки, господин Лимберг. Он был хмур и зол и на этот раз даже не стал целоваться с Зойкой. Он только спросил: с кем из живущих в лагере она поссорилась? Зойка поклялась, что ни с кем. Тогда Лимберг сообщил доверительно, что на нее был сделан донос в гестапо.