Чтение онлайн

— Нон брось! — говорит она, шевельнув своей маленькой ножкой.

Добравшись до него, она в изнеможении опускается рядом.

— Руссо очень, очень фурьёзо? Как это дойч? Бёзе? — говорит она.

Иван все ковыряется в пятке, заноза не дается его пальцам.

— Будешь бёзе! Когда жареный петух клюнет! — говорит он и добавляет: — Какой я бёзе! Я — гут.

— Гут?

Она, пригладив руками мокрые волосы, придвигается к нему.

— О, дай!

Она легонько и просто берет его стопу, недолго колупает там пальцами, потом наклоняется, коснувшись ее зубами. Прежде чем он успевает выдернуть ногу, в ровненьких белых ее зубах уже чернеет воросинка занозы.

Иван удивленно потирает ногу. В глазах у него впервые появляется нечто хорошее к девушке.

— Ловкая, — одобрительно говорит он.

— Лёф-ка-я! — игриво повторяет она. — Что ест лёфкая?

— Как тебе сказать? Ну в общем, гут.

— Гут?

— Я. Гут.

— Ду гут. Их гут! — радостно заключает она и смеется. Он, однако, хмурится.

— Кто это бежал за тобой?

— Бежаль, да? Гефтлинг. Тэдэско-гефтлинг.

— Что, знакомый? Товарищ?

— Нон товарищ. Кранк-гефтлинг.

Указательным пальцем она притрагивается к своему виску.

— А, сумасшедший, — догадывается он.

— Я, я.

Иван с полминуты глядит вниз, что-то думает, потом бросает: «Ладно. Черт с ним!» и встает.

Мрачная бесприютная ночь застает беглецов в каменистом, заросшем редким кривым сосняком ущелье. Они устало пробираются по его склону. С одной стороны громоздятся почти отвесные скалы, с другой обрыв исчезает в туманной пропасти. Сеет мелкий дождик, вокруг туман и тишина.

Вслушиваясь и вглядываясь, Иван идет впереди. Вдруг он слышит, как сзади стукнуло что-то, с обрыва сыплются камни.

Он оборачивается. Девушка лежит на обрыве и не пытается встать.

Он немного ждет, отдыхиваясь, потом идет к ней. Он понимает, что это она от усталости, и по пути находит пристанище под нависшей вверху скалой.

— Что, все? Пойдем отдохнем немного, — говорит он. Она не поднимается.

— Ну, шлауфен, понимаешь?

Он притрагивается к ее плечу, но она тяжело дышит и не поднимается. Опираясь на руки и низко склонив голову, она будто не слышит его.

Он, злясь, стоит над ней, потом хватает ее под колени и подмышки и поднимает, чтобы перенести в более укрытое место. Но она внезапно вздрагивает всем телом и вырывается из его рук. Он, минуту помедлив, в злом нетерпении машет рукой и идет под скалу один. Там отбрасывает из-под ног камни и, устало опустившись, натягивает на затылок ворот куртки. Через минуту он уже спит, уткнув лицо в колени.

Тревогой охвачен мир. Предгрозовые сумерки. Иван бежит в густой траве-бурьяне — жестком и корявом. Оглядывается. Сзади — лай собак и немецкие выкрики. Он падает. Вскакивает. Впереди стоит лес.

Крики немцев усиливаются, собачий лай уже совсем рядом. Но вот-вот, совсем близко, и лес. Иван бежит. Падает. Ползет. Когда же опять вскакивает, оказывается, что лес будто отодвинулся от него и черным силуэтом виднеется едва не на горизонте.

Иван бежит. Сзади бегут собаки. Мчатся мрачные тучи в небе — догоняя и опережая его.

Вот-вот он достигнет леса. Он уже весь обессилел и страшен. Вот уже осталось несколько десятков шагов. На светловато-небесном фоне отчетливо виднеются вершины деревьев. Но когда он опять вскакивает после короткой передышки, лес опять уходит вдаль. Впереди голое поле…

В напряженной безысходности видения его меняются, и вот уже другая картина — он, оборванный, грязный дистрофик, открыв дверь, стоит на пороге немецкого дома, и во все глаза жадно глядит на протянутую к нему руку немца-бауэра. В ней хлеб. «На», — говорит немец, Иван протягивает руку, но немец в жилетке и шапке с козырьком отступает на шаг и открывает дверь в следующую комнату. Иван невольно идет за ним, в комнате на накрытом скатертью столе — завтрак: кофе, масло, бутерброды. Иван подается к столу, однако немец шагает дальше, вместо шапки на его голове уже фуражка гестаповца и на ногах сапоги со шпорами, но Иван не замечает этого. Немец раскрывает следующую дверь — там в полумраке над ярким светом из-под абажура большой, роскошно сервированный стол с вином, хрусталем, фарфором. Иван помутившимся взглядом впивается в яства, но тут же замечает на краю стола руки — пальцы с перстнями, он поднимает взгляд — в сумраке у края стола немцы в форме.

Раздается злорадный громовой хохот, Иван содрогается, и от несносности переживаемого видения меняются.

Он уже в лагере. Разбежавшись, легко и воздушно прыгает через внутреннюю проволочную ограду и попадает в длинный узкий коридор между двумя проволочными заборами. Сзади раздаются крики, сбоку — собачий лай, Иван бросается в другую сторону, бежит в тесном коридоре, преследуемый лаем. Но впереди немцы. Он бросается назад, но там собаки, потом снова вперед, там все ближе подбегают немцы. Иван запутывается в колючей проволоке, которая обволакивает его ноги, руки, тело, колючки ее вонзаются в тело, рвут одежду, Иван неистово рвется, но только еще более застревает в ней.

А немцы и собаки уже рядом. Он просыпается.

— Ха-ха-ха! — беспечно раздается звонкий девичий смех.

Он вскидывает от колен голову, ощупывает шею, она прячет за спину стебелек, которым, пощекотав, только что разбудила его. Он недоуменно трет ладонью шею и широко раскрывает заспанные глаза.

В горах погожее летнее утро. Ущелье на той стороне сияет всеми цветами гор, безоблачное небо, кажется, звенит от чистой утренней голубизны.

— Баста шляуфен. Марш-марш надо! — улыбаясь, говорит она.

Он вскакивает, готовый идти дальше, делает несколько гимнастических движений, чтобы согреться. Она, пристукнув колодками, кидается за ним. Он останавливается.

— Ты куда пойдешь?

Она, не понимая, поводит бровями.

— Марш-марш куда? Туда или туда? Куда бежала? — начиная раздражаться, спрашивает он.

— О, Остфронт! Рус фронт! Он удивленно смотрит на нее.

— Си, си! — подтверждает она. — Синьорина карашо тэдэски пуф-пуф.

— Глупости! — говорит он.

— Вас? Что ест глупост? Руссо будет синьорина училь русски шпрэхен?

— Посмотрим.

— Посмотрим ест карашо? Согласие, я?

Он оглядывает свою полосатую одежду, с треском срывает винкель и номер. Она сразу же берется сорвать свои. Но нашивки держатся прочно, она ничего не может сделать своими тоненькими пальцами и обращается к нему:

— Дай.

— Не дай, а на, — небрежно поправляет он и поворачивается к спутнице. Остро оттопыренные бугорки под ее волглой курткой заставляют его нахмуриться. Она, уловив его взгляд, спохватывается и, оттянув складку, подставляет ему винкель. После короткого колебания он сильным рывком срывает ее нашивки и сует их под камень.