Чтение онлайн

Становится жарко, и он срывает с себя полосатую куртку, обнажив солнцу широкие крутые плечи. Джулия обрывает пение, заулыбавшись осматривает его и гладит по лопатке.

— О, Эрколе! Геркулес! Руссо Геркулес.

— Какой Геркулес! Доходяга. Она берется за его руку.

— Сильно корошо pyссо! Почему плен шёль?

— Шел! Вели, так и шел.

— Надо биль фашисто!

— Бил, пока мог. Да вот…

Подняв локоть, он поворачивается другим боком, и на ее подвижном лице отражается испуг.

— Ой, Санта Мария!

— Вот и Геркулес.

— Болно? — спрашивает она, касаясь его синего шрама на боку — следа ножевого штыка.

— Уже нет. Отболело.

— Ой, ой!

— Да ты не бойся, чудачка! А ну сильней!

Он берет ее пальцы и надавливает шрам. Она испуганно вскрикивает и прижимается к нему. Иван придерживает ее за плечи. Нечаянная эта близость заставляет его замкнуться. Пересилив себя, он говорит:

— Это вот что! Надо… Надо быстрее идти. Понимаешь?

— Я. Си, — соглашается она, с какой-то пугливо затаенной мыслью глядя ему в глаза.

Они спускаются по лугу от верхней его границы к середине. Вокруг маки, душистые незабудки, скопления желтой азалии. Они находят землянику и набрасываются на нее. Долго едят сочные крупные ягоды.

Ползая на коленях в траве, Иван вдруг оглядывается, с лукавой улыбкой на губах к нему подходит Джулия. На измазанной земляничным соком поле ее куртки несколько горстей ягод.

— Битте, руссо Иван! — жеманно предлагает она.

— Не надо. Зачем? Я наелся.

— Нон наелся. Эссен!

Захватив в горсть ягод, она почти насильно заставляет его съесть, потом ест сама. Так она шутливо кормит его. Наконец ягоды съедены. Он встает и поднимает брошенную в маках тужурку.

— Айда?

— Айда! — задорно отвечает она. Они опять идут вниз.

— Земляника — это хорошо, — говорит он, нарушая их тихое согласное молчание. — Я до войны не одно лето ею кормился. Земляника да молоко. И ни крошки хлеба.

— О, руссо — веджитариани! — удивляется она. — Джулия нон веджитариани. Джулия любиль бифштекс, спагетти, омлет.

— Макароны еще, — добавляет он и оба они смеются.

— Я, я, макарони! А руссо — землянико.

— Бывает. Что же поделаешь! Когда голод прижмет, — невесело соглашается Иван.

Джулия настораживается.

— Почему голяд? Русланд как голяд?

Она замедляет шаг, удивленная невольным его признанием, а он несколько медлит на ходу, потом говорит:

— Ты что же думаешь: у нас голода не бывало? Ого, еще какой! В тридцать третьем, например. Траву ели.

— Как траву?

— Какую траву? Вот эту самую, — нагнувшись, он срывает горсть травы. — С голоду и отец умер.

Джулия удивленно останавливается, строгое лицо ее мрачнеет, испытующе-подозрительным взглядом она смотрит на Ивана. Он, опечаленный невеселым воспоминанием, тихо идет дальше.

— И Сибирь биль! Плёхой кольхоз биль? — с каким-то вызовом в неожиданно похолодевших глазах спрашивает девушка.

Остановившись, он внимательно смотрит на нее.

— Ты что? Кто тебе сказал?

— Один пляхой руссо сказаль. Ти хочешь сказаль. Я зналь.

— Я?

— Ти! Говори!

— Ничего я тебе не скажу.

— Биль несправьядливост?

— Какая несправедливость?

— Невинни люди Сибирь гналь?

— В Сибирь?

Бросив взгляд в её колючие глаза, он быстро идет вниз, понимая, что надо что-то ответить: солгать или сказать правду.

Но лгать он не умеет.

— Как раскулачивали — гнали.

— Нон правда! — вдруг вскрикивает сзади Джулия. Он оглядывается — в ее глазах горечь, обида и самая неприкрытая враждебность.

— Нон правда! Нон! Иван — Влясов!

Она вдруг громко вхлипывает, Иван бросается к ней, но Джулия останавливает его категорическим гневным «Нон!» и бежит по склону в сторону.

Отдалившись от него метров на двести, она взбирается на голую плешину-взлобок и опускается на землю.

— Ну и ну! — говорит себе Иван, в растерянности затоптавшись в траве. Джулия сидит поодаль, отвернувшись от него.

Ну конечно, она что-то слышала о том, что происходило в его стране в те давние годы, возможно, ей представляли это совсем в ином свете, нежели было на деле. Только как теперь объяснить Джулии это, чтобы она поняла и не злилась? Разве соврать?

Но нет! Он не станет ей врать. Он скажет все, как было, и, если у этой девчонки честное сердце в груди, она поймет, что никакой он не власовец, и как должно отнесется к нему и к его достойному уважения народу. Иван это понял с отчетливой ясностью, и ему стало легче и спокойнее, будто решилось что-то и осталось только дождаться результата.

Иван, постояв, нерешительно идет к ней, но Джулия, заслышав его шаги, вскакивает и отбегает еще дальше по склону, где прячется за камнем, торчащим из травы. Он взбирается на взлобок возле того места, где только что сидела она, и, бросив под ноги тужурку, опускается наземь.

Становится жарко. Солнце полуденным зноем обжигает голые Ивановы плечи. В траве суетится луговая мошкара. Иван, изредка поглядывая на камень, начинает ковыряться в земле, на душе у него тяжело, он никак не может сообразить, что надо сделать, чтобы вернуть недавнее ее расположение к себе. Чувствует, что в чем-то сам допустил оплошность, и готов корить себя за несдержанность в разговоре, за излишнюю откровенность. Видимо, надо было смолчать.

Из травы под руки Ивану выползает большой черный жук, парень хочет отбросить его, но только притрагивается пальцами, как слышит сзади незнакомые шаги. В мгновение ока он выхватывает пистолет и оборачивается.

Это сумасшедший немец. Он подкрался очень близко и теперь настороженно стоит в траве, умоляюще глядя на Ивана.

— Привет! — иронически улыбнувшись, говорит Иван, опустив пистолет. — Живем, значит?

Немец страшен, почерневший от пота и грязи, с искаженным выражением нечеловечески худого лица, в расстегнутой куртке и в клочья изодранных штанах. Иван молча несколько секунд вглядывается в него.

— Брот! — тихо, но с отчаянием в голосе произносит сумасшедший.