Чтение онлайн

— Опять брот? — удивляется Иван. — Ты что — на довольствии у нас?

Немец делает несколько нерешительных шагов к Ивану.

— Брот!

— Ты же собирался в гестапо. К своему Гитлеру.

— Никс Гитлер! Гитлер капут!

— Капут? Тогда другое дело. Давно бы так.

Вряд ли понимая его, сумасшедший, растопырив костлявые руки, настороженно ждет.

— Ладно. Несчастный ты фриц!..

Запустив руку в тужурку и не вынимая буханки, Иван отламывает маленькую корку хлеба. Увидев ее в его руках, немец оживляется, глаза его загораются, дрожащие кисти рук в коротких оборванных рукавах тянутся вперед.

— Брот, брот!

— Держи! И проваливай отсюда!

Иван бросает корку сумасшедшему, тот, не поймав, опрометью бросается наземь, хватает ее вместе с песком и травой и, оглядываясь, бежит по склону.

Иван, сжимая пистолет, провожает его невеселым озабоченным взглядом.

— Зачем отдаль хляб? — вдруг раздается над ним голос Джулии. Иван, вздрогнув, оборачивается.

— Зачем отдаль хляб? — с напряженностью на лице опрашивает Джулия. — Ми нон идет Триесто. Аллес финита? Да?

— Ну что ты! — поняв ее тревогу, говорит он. — Я только корку отдал.

Она недоверчиво хмурит лоб, уставившись в него, и Иван достает из тужурки кусок хлеба.

— Вот только корку, понимаешь?..

Джулия молчит, однако лоб ее постепенно разглаживается.

— Ми идет Триесто?

— Пойдем, конечно. Откуда ты взяла, что не пойдем?

Девушка вдруг почти падает наземь рядом с ним и садится, оперев руки на колени. Лицо она прячет в рукавах куртки. Он думает, что она вот-вот заплачет, но она не плачет — преодолев что-то в себе, она поднимает голову.

— Руссо! Ти кароши, кароши руссо! — говорит она. — Джулия плёхой!

— Ладно, не надо, — с неловкостью говорит он.

— Очен, очен, — не слушая его, говорит она. — Иван нон бёзе Джулия?

— Ничего! Все хорошо…

Сидя рядом, он осторожно берет ее маленькую ладонь.

— Нон бёзе, Иван! — она взглядывает ему в глаза. — Нон бёзе Джулия. Иван знай правда. Джулия нон знай правда…

— Ладно, ладно… Ты это, вот что…

— Джулия будэт очен очен уважаль Иван. Любит Иван…

Его рука в ее ладонях едва заметно вздрагивает.

— Ты это, пить не хочешь? Воды, а?

Она вздыхает и умолкает, глядя на него и тая в глубине своих широко раскрытых глаз бездну тепла к нему.

— Вода? Аква?

— Да, воды, — вдруг радуется он, что нарушил очень непривычный для него разговор. — Там ручей, кажется. Айда!

Он быстро вскакивает. Поднимается она. Обнимает его руку выше локтя и щекой прижимается к ней. Он другой рукой гладит ее волосы, но она как-то внутренне настораживается, и он опускает руку.

Они не спеша идут к краю луга.

Ручей неглубокий, нo очень бурливый. Широкий поток ледяной воды бешено мчит по камням.

Иван и Джулия входят в него, пьют из горстей, потом Джулия выходит и садится на берегу. Иван моется. Трет свои шершавые с отросшей бородкой челюсти.

— Я страшный, небритый? — спрашивает он девушку. Та сидит задумавшись и не отвечает.

— Говорю, я страшный? Как старик, наверно? — повторяет он свой вопрос.

— Карашо.

Иван втихомолку поглядывает на Джулию, которая опять будто ушла в себя — задумалась и умолкла. Он старается понять, что происходит с ней.

Умывшись, Иван набирает в пригоршни воды и брызгает на девушку. Джулия вздрагивает и улыбается, он тоже улыбается навстречу — сдержанно, но во все лицо.

— Испугалась?

— Нон.

— А чего задумалась?

— Так.

— Что это так?

— Так, — покорно отвечает она. — Иван так. Джулия так. Он выходит из ручья на траву.

— Быстро ты наловчилась по-нашему-то. Способная, видно, была в школе?

— О, я биля вундеркинд, — шутливо, говорит она и вдруг, всплеснув ладонями, ойкает: — Санта мадонна! Ильсангвэ!

— Что?

— Ильсангвэ! Кровь! Кровь!

Он нагибается — на его мокрой голени от колена течет узкая струйка крови, это открылась царапина-рана.

— О, Иванио! — Джулия на коленях бросается к нему. — Где получаль такой боль?

— Да это собака. Пока душил, ну и деранула.

— Санта мадонна! Собакя!

Ловкими пальцами она начинает ощупывать его ногу, стирать потеки крови. Он садится в траву. Джулия, приподнявшись на коленях, приказывает:

— Гляди нах гура. Нах гура.

Он послушно отворачивается, она что-то рвет на себе, и в ее руках появляется белый лоскут.

— Медикаменто надо. Медикаменто.

— Какой там медикамент! Заживет, как на собаке.

— Нон. Такой боль очен плёхо.

— Не бол. Рана это. По-русски рана.

— Рана, рана. Плёхо рана.

Он, оглядевшись, срывает несколько листков похожей на подорожник травы.

— Вот и медикамент. Мать всегда им лечила.

— Нон медикаменто, — говорит Джулия, прикладывая к ране лоскут. — Это плантаго майор, — говорит она и берет у него листки. Он вырывает их обратно.

— Какой там майор. Это подорожник. Раны знаешь как заживляет?

— Нон порожник. Это плантаго майор по-латини.

— А, по-латыни. А ты и латынь знаешь?

Джулия лукаво вскидывает бровями.

— Джулия мнёго, мнёго знайт латини. Джулия изучаль ботаник.

Она, стоя на коленях, перевязывает его ногу, а он, откинувшись в траве, тянется рукой и срывает цветок.

— А это как по-латыни?

— Перетрум розеум, — говорит она, бегло взглянув на цветок.

— Ну, а по-нашему, так это простая ромашка. А эта? — он срывает новый стебелек.

— Это? Это примула аурикулата.

— А эта?

— Гентина пиринеика.

— Знаешь, гляди-ка. Молодец.

Повязка готова, Иван пытается приподняться, но Джулия шутливо и легонько толкает его на траву.

— Лежи надо! Тихо надо!

Он с покорной послушностью подчиняется, откидывается на бок. Она поджимает под себя коленки и тихо оглаживает его голень.

— Кароши русо. Кароши.

— Хороший, говоришь, а власовцем обзывала, — вспомнив недавнюю размолвку, говорит Иван.