Чтение онлайн

Он нажал на кнопку, и на стене зажглась карта мира. В разных местах карты – в Индии, Китае, Пакистане, в Африке и Южной Америке мерцали желтые и зеленые точки. Все это были предприятия Концерна. Действующие и строящиеся.

– Не пройдет и двадцати-тридцати лет, как продовольственная проблема во всем мире будет полностью решена с помощью наших технологий. Никто, никогда и нигде не будет голодать. В основном, мы строим свои заводы в странах так называемого третьего мира. В развитых странах, включая и СССР, мы своих предприятий пока не строим. Не пришло время.

Алонсо на мгновенье замолк, выпил глоток воды и продолжил.

– Но та технология, та методическая основа, которая была открыта вот этими талантливыми молодыми людьми, – он показал на Дэвида и Майкла, – способна еще на очень и очень многое. В частности, она позволяет в перспективе решить проблему долголетия путем выращивания новых внутренних и внешних органов человека прямо в его организме. Для решения этой новой и благородной задачи мы буквально сегодня открываем в наших стенах новую лабораторию, и вы будете первыми ее сотрудниками.

Эти слова были обращены ко мне и Мартину Ролтону.

После этого, прямо скажем, яркого и необычного выступления нас повели на экскурсию по предприятию. Это было что-то фантастическое и на вид очень простое. Я была готова увидеть какие-нибудь необыкновенные машины, грохочущие и пышущие жаром, извергающие свою продукцию в сполохах яркого света, но ничего этого не было. На закрытой стеклом ленте, напоминавшей конвейер, лежал кусок мяса необычно правильной формы, и он рос прямо на наших глазах. Когда он достигал определенного размера, лента приходила в движение. Готовый продукт уплывал на ленте, видимо, на дальнейшую переработку, а его место занимал новый кусок мяса крохотного размера.

– В этом цехе мы выращиваем мясо, говяжье, свиное и куриное, – послышался голос Дэвида.

В цехе было светло и стерильно чисто. Людей не было видно вообще. Весь процесс шел автоматически в наглухо закрытом стеклом объеме.

– Производительность цеха, – продолжал Дэвид, – около тысячи килограммов каждого продукта в сутки. На производство одного килограмма мяса уходит одна десятая киловатт-часа электроэнергии, около двадцати литров воды, большая часть которой очищается и снова возвращается для участия в технологическом процессе, и примерно три килограмма различных веществ растительного и минерального происхождения. Общие затраты на производство не превышают нескольких центов за килограмм, что примерно в десять раз меньше, чем в сельском хозяйстве. В случае увеличения объема производства можно еще более снизить затраты на него.

Мы перешли в другой цех. Здесь производилась пшеница и кукуруза. Зерна того и другого злака, зарождаясь в начале конвейера, ссыпались в мешки в его конце. Я больше не слушала пояснений. Они мне были уже не нужны. Я поняла грандиозность, а главное, реализуемость замысла создателей Концерна. Они могли решить продовольственную проблему в масштабе планеты.

В других цехах производились ценные породы рыб и даже икра. В одном месте Дэвид обратил наше внимание на мясо необычного вида. На его срезе были видны прожилки разного цвета, переходящего из одного в другой.

– Мы называем это мясо мраморным, – сказал Дэвид, – думаю, что оно очень скоро станет дорогим деликатесом в самых фешенебельных ресторанах мира. И все это делается без всякого вреда для экологии, без использования сельскохозяйственных машин, а значит, и без промышленности, их производящей, без потребления нефтепродуктов, – закончил он.

Я про себя продолжила его мысль: "Без сотен миллионов и даже миллиардов людей, которые сегодня заняты в сельском производстве во всем мире. Что же будут делать они?" Я не могла даже представить все те последствия, которые ждут человечество, если Концерн действительно реализует свой проект. "С другой стороны, – думала я, – в восемнадцатом веке в Англии и других странах проходили бунты против машин. Люди боролись за свое право делать ткани вручную. Машины все же заняли их место, и ничего страшного при этом не произошло. Возможно, так будет и на этот раз. Люди займутся чем-нибудь другим".

Мы закончили экскурсию в абсолютно пустом помещении, где были только пол, стены, потолок и освещение. Я ждала еще каких-нибудь чудес, но теперь заговорил Майкл и совсем о другом:

– Здесь мы планируем разместить новую лабораторию по выращиванию органов живых существ. Начнем, разумеется, с животных. Мышей, например. Но надеемся, что когда-нибудь доберемся и до человека. Вы уже видели, что у нас есть определенные успехи. В производстве продуктов питания мы используем некий, разработанный нами механизм внутриклеточного программирования, который заставляет их вырастать, принимая форму и свойства мяса и злаков. Но как заставить их превращаться в органы живого организма, мы пока не знаем. Нам предстоит идти методом проб и ошибок, который с какой-то тоже не известной нам вероятностью должен привести нас к цели.

Чувствуя, что мы уже устали и переполнены впечатлениями, Майкл закончил свою речь, и нас отвезли обратно в Кейптаун, в клинику доктора Бернарда.

Новая работа

Через несколько дней я вместе с семейством доктора Ролтона перебралась в Замок – так мы стали именовать между собой Концерн. Я получила в свое распоряжение половину маленького коттеджа, но это было гораздо более комфортное жилье, чем моя квартирка в клинике. Здесь была роскошная ванная с маленьким бассейном, в котором я вволю плескалась в свободное время. Его-то у меня было совсем немного. Я снова впряглась в работу. Теперь я готовила к операциям и выхаживала после них мышей. Сначала я восприняла эту новую для меня работу с внутренним возмущением, но потом, осознавая величие замысла, который был заложен уже в первую серию экспериментов, втянулась в нее и не роптала.

Майкл, – здесь заправлял он, поставил перед собой задачу: вырастить у мыши лапу, взамен ампутированной. В лаборатории нас было всего пять человек: Майкл со своим довольно мрачным ассистентом Стивом Клейни, я с доктором Ролтоном и лаборант Максимилиан Стэнли. Роли были строго распределены. Майкл со Стивом готовили препараты, которые вводили мышам, и настраивали сложное электронное оборудование. В этом иногда им помогал Дэвид. Мы с Мартином отсекали левую переднюю лапу бедной, ничего не понимающей мыши и, простерилизовав и забинтовав рану, передавали Стиву. Тот делал мыши инъекцию и сажал в отдельную клетку. Максимилиан кормил мышей и убирал в клетках. Работы было много. В первую неделю мы оставили без лапы около ста мышей. У каждой клетки с оперированными мышами был прикреплен листок бумаги, на котором мы все делали свои пометки. Рутинная работа продолжалась несколько месяцев. При этом условия эксперимента постоянно менялись. У большинства мышей рана просто затягивалась, и в этом случае примерно через месяц эксперимент считался неудачным. Но у некоторых мышей на месте отсеченной лапы что-то начинало расти. За такими мышами мы начинали пристально следить. Это что-то пока не было лапой. Иногда происходило нарастание мышечной ткани, иногда рос костный мозоль. Однажды на месте лапы у одной из мышей начал расти хвост.

Вся эта мышиная возня начинала мне надоедать, и, если бы не моя все более и более возраставшая привязанность к Дэвиду, я бы, наверное, сбежала отсюда обратно в клинику. Подумывал об этом и доктор Ролтон. Он, работая с мышами, боялся потерять квалификацию хирурга. Однако его удерживал здесь гораздо более высокий заработок, комфортабельное и бесплатное жилье и безопасность семьи.

Отдушиной были завтраки, обеды и ужины, за которыми собирались все обитатели Замка, да редкие выезды на природу. Завтраки были деловыми и скорыми, обеды тоже, но ужины превращались в долгие посиделки, перераставшие либо в научные семинары, либо в нескончаемые дискуссии обо всем: событиях в мире и в нашей стране, о жизни вообще. Очень часто кто-нибудь рассказывал о своих приключениях и о том, как попал сюда. Тон в этих дискуссиях в основном задавали три человека – руководители Концерна – Алонсо, Дэвид и Майкл. От того, кто начинал говорить первым, зависела тема и направление дальнейшей беседы. Если это был Алонсо, то его коньком была мировая политика, в которой мы все разбирались плохо. Он с удовольствием рассказывал о довоенном устройстве мира, раскладе сил, причинах второй мировой войны и тех интересах, которые преследовали в ней разные государства. Чувствовалось, что ему многое известно, причем не понаслышке. В какой-то мере он провоцировал присутствующих на высказывания по этим вопросам и очень внимательно выслушивал каждого. Но Алонсо был редким гостем за нашим общим столом. В отличие от нас, он часто выезжал из страны по делам Концерна. Возвращаясь, он подробно рассказывал о своих поездках, делая упор на деловой их части, но и не упуская описания жизни в посещаемых им странах. Иногда, вместе или по отдельности исчезали Майкл и Дэвид. Они, как правило, не очень распространялись о своих поездках, а наоборот, жадно выспрашивали нас о том, как шли эксперименты в их отсутствии.

Другая тема, которая часто обсуждалась за нашим столом, касалась того, приведет или не приведет обеспеченность продовольствием к гармонии в мире. Здесь мнения делились на противоположные. Майкл считал, что приведет, и среди нас было много сторонников его позиции. А Дэвид считал, что нет. Причины межчеловеческих и межгосударственных противоречий гораздо глубже и меньше всего связаны с проблемами питания. У него тоже были сторонники среди нас, но, пожалуй, меньше, чем у Майкла.

Иногда Дэвид рассказывал нам некоторые эпизоды из своих странствий по Африке, когда он по стечению обстоятельств несколько месяцев провел среди дикарей африканского племени. В его изложении дикари совсем не были такими, какими мы их себе представляем: дикими, злобными и агрессивными. Наоборот, он считал их истинными детьми природы, сохранившими все то лучшее, что им дал Господь, и, возможно, единственными, кто не нарушил его заповедей. Но больше всего он любил рассказывать о древней истории и делал это так, как будто сам участвовал в ее событиях.