По странам рассеяния, Янковская Виктория Юрьевна

По странам рассеяния

Янковская Виктория Юрьевна

Шрифт:

Багульник

Пора была вам распуститься лишь весною, Цветы багульника малиновых оттенков, Но, в вазочку поставленные мною, Вы распустились вдруг на тонких ветках… На улице зима и снег еще белеет, А вы нежнейшими дрожите лепестками, И листики тихонько зеленеют, Глядя кругом весенними глазами. Вам преждевременное пробужденье странно? Вам кажется — судьба цветочная ошиблась? Нет, — каждого не поздно и не рано— По предопределенью сердце билось. 1930

Весною

Малинке

Над Кореей вечер моросистый Распустил печальное крыло, Нити тонких аметистов В небе судорогой замело. Кто глядит, зовет и манит в дали? Взор пустой и страшный — без лица… Горы эхом отвечали: «Кто ты? Кто ты?» — без конца. Не увидишь. Дух его поранен. Плоти нет — и в том его тоска. Мир его не твой — безгранен, За сегодняшним «пока». Я иду, иду сквозь влажный м орос… Близко… Где ты? — Вовсе никого… Но откуда этот голос? Зовы вечные тревог? Аметист сменен агатом черным, А его прогонят янтари… Чьей-то воле ты покорный Проскитался до зари… Возвратишься. До заката смолкли Эти зовы: Гор ли? Сосен? Скал? На тебе одежды волглы, Чтоб ты помнил, что искал. Новина, 1928

Ландыши

Сирена надрывается в порту, Указывая путь плутающим в тумане. Кругом бело, но я тропу найду Туда, где ландыши смеются на поляне. Как жемчуга! Стоят, как бы в бреду… Таких — не видели, не знают горожане, — Такие ландыши в своем чаду Хмельно звенят, танцуя в сказочном тумане… Срывая, жизнь прекрасную краду… Прислушайся! — Услышишь тонкое стенанье… И в унисон с сиреною в порту Оно поет о майском грустном расставанье. Сейсин, 1939

Веер

В мартовском покое на пригреве, На сухой траве, под шелест сосен, Мне послышались опять напевы Отлетевших прежних весен. В небе плачут журавли и гуси, И опять летят они на север. И опять во мне так много грусти… Жизнь — полуоткрытый веер! Потихоньку веер раскрывает Только дольки — гибкие, как струнки. Но по ним никто не угадает Продолжение рисунка… Корея, 1937

«Ночью я зачиталась нечаянно…»

М. С. Рокотову-Бибинову

Ночью я зачиталась нечаянно. Вышла в сад. Все уже голубое. И луна — точно роза чайная За рассветным туманным прибоем. Сразу тополи стали глазастыми, Растопырив ресницы впервые; А движения ветра вихрастого Провели по песку кривые. Это май бросил ландыш с азалией На хребты исполинской горстью… Ты, весна моя радостно-шалая! Ты, душисто-крылатая гостья! Сейсин, 1930

Шанхайское

Б. Л. Суворину

На Французской Концессии есть пустыри, Где могилы китайцев буграми; Где трава, как в деревне, цветами пестрит; Где плакучие ивы ветвями В нежно-желтеньких почках качают весну… Где свистят настоящие птицы — Не из клеток… где я почему-то взгрустну На горячих кусках черепицы… Наш асфальтовый серый унылый пассаж С целым рядом домов трафаретных — Затенит на мгновенье далекий мираж, Проскользнувший в цветах незаметных: Золотой одуванчик увижу я вдруг… Вспомню пастбище в нашем именье! Молодых лошадей, коз и клеверный луг, Белый замок внизу в отдаленье… Но… пронесся зачем-то крикливый мотор! Задрожал и поник одуванчик На печальный китайский могильный бугор, Прошептав: «Извини, я — обманщик…» Я жалею цветы городских пустырей И забытые всеми могилы… А посаженных в клетки пичуг и зверей Я бы всех навсегда отпустила… И корейским цветам расскажу я потом Про смешной одуванчик шанхайский, Что могилу считает высоким хребтом, А пустырь — обиталищем райским! И про то, как забывши свой грустный удел, И раскрыв золотистые очи, В этом городе плоском мгновенно успел Одуванчик меня заморочить… Шанхай, 1929

В наводнение

Юрию Р.

Опять разворочено русло разливом. Река — гоголь-моголь! Река — шоколад! В ней влажные скалы блестят черносливом, И в пене и в брызгах сырой аромат. Опять та же серая цапля в бурунах Летит, опьяненная гвалтом реки… Захлестнуты обе корейским тайфуном, Мы чертим по скалам косые штрихи. И этого дикого бега и бреда Не сможет постигнуть какой-то другой, А скользкие скалы не выдадут следа, Смывая его под моей ногой. Новина, 1930

Осень

Только слышать шумы буйных сосен. Только видеть взвихренное море! Это ты — прекраснейшая осень, Ты летишь ко мне, ветра пришпорив. Куришь смолы пряных ароматов И бросаешь огненные блики. Но воинственно блистают латы Сквозь просветы девичьей туники. В солнце — обжигающая нега. В ветре — всепронзающая стужа. Горизонт сверкает в блеске снега, Волны мечутся в обрывках кружев. А вокруг еще пылают клены, И синее неба генцианы, И томящие, как зов влюбленной, Звуки неба — птичьи караваны. 1938

«Звенящие волны чумизы…»

Звенящие волны чумизы И сжатый созревший ячмень. Под летним полуденным бризом Им шевелиться лень. Иду по полям бороздою, Иду, улыбаюсь и жду: Какою наделишь мздою? Какую пошлешь звезду?

Вечность

Михаилу Щербакову

Луна, как нерпа золотая, Ныряет в облачных волнах, А моря гладь лежит, блистая, И плещется в дремотных снах. Хребет богатырем уснувшим Глядит на небо сквозь века. Кто знает больше о минувшем, Чем волны, скалы, берега? Песчинкой на песке у жизни Проходит бытие людей: Печали, радость, укоризны — Вот чем полны осколки дней… А вечность проплывает мимо, А вечность окружает нас — Она одна, одна не мнима, Непостижимая для глаз… Глядите в море, в звезды, в небо, Послушайте лучи луны: Там вечность совершает требу… Все остальное — только сны… Все остальное — преходяще. Есть мы иль нет, а жизнь течет. Роса горит в сосновой чаще, Земля свершает оборот… А Вечность — мудрая, простая, Лежит вокруг меня в песках. И, точно нерпа золотая, Луна ныряет в облаках. Лукоморье, 1940

Скала-Будда

Здесь море, шиповник, песок раскаленный, Цветы голубые морского царя [4] , И я — человек, перед ним оголенный, Сливаюсь с песком. Я желтей янтаря. Второй человек — это Будда из камня. Природа швырнула его на скалу — С ним встреча сегодня случайно дана мне: Ему поклоняюсь, его я люблю. Теперь поняла я пристрастье к растеньям: Он травы велел мне в потоки кидать; Их жизнь берегу я с языческим рвеньем — За лишний цветок может он покарать! Спокойный и серый. Он к морю очами, А справа и слева огни маяков. Он их наблюдает густыми ночами, От скал отстраняя слепых моряков. Шиповник малиновый, белый ползучий И плющ — все по скалам стремится к нему… Твое ли ученье, приказ ли твой лучший Я в лунную ночь эту точно пойму? Лукоморье, 1929

«Цветы морского царя» — местное название береговых растений с голубыми листьями.

Будда и я

Разбросаны в небе лохмотья Багровые в серых штрихах, А море в закатной дремоте Качается в берегах. На пляже песчаном и нежном Беседуем с Буддой одни, Следя, как меняют одежды Горячие летние дни. Он тихо спросил о желаньях — Он каменный, вечно немой. И с грустью, услышав молчанье, Задумался надо мной. Но я прочитала в ответе: Не думай о них никогда, Дано больше многих поэту — Все прочее суета! Лукоморье, 1932

1 2 3 4 5 6 7

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

По странам рассеяния

Янковская Виктория Юрьевна

Шрифт: