Чтение онлайн

– Пререкания бесполезны, - отрезал воин скрепя сердце.

Вглядевшись в него пристальнее, Лукречия сочла, что прежде ошибалась, когда находила мягкость в грубых чертах лица брата. Он так не похож на покойного отца с его ровным и рассудительным характером. Справедливость и сострадание были его добродетелями, выбранными в начале сознательной жизни в Галерее Бытия, как и положено каждому фарлалу. Что за добродетели избрал для себя Ролл?

– Посадишь меня во главе Совета, а сам уедешь, чтобы свободно воевать, зная, что я буду покрывать твои бесчинства!

– И не только покрывать, даже оправдывать перед Советом! И чтобы ты знала - я никогда не убивал без причины. Зло в верхних землях должно быть остановлено.

– Неужто решил стать орудием Маравы?
– цинично осведомилась сестра.

– Я делаю то, что считаю нужным.

– Почему же ты отнимаешь у меня это право?

Лукречия отвернулась. Никогда в своей короткой жизни она не принимала никаких серьезных решений. Хотя о чем она только думает? Ролл поставил ее в известность, не более. Случилось именно то, к чему ее приучили с самого рождения - к готовым решениям.

Какой смысл противиться? Брат настоит на своем и отыщет действенный и быстрый способ. Как слепа она была в своей наивности, а юные, неопытные глаза обманывались. Ролл - убийца, и, как ни глупо это звучит, преследующий цель перебить всех до одного шалфейев. Раса фарлалов ничем не могла помочь порабощенным каменщикам. Они в рабстве у пернатых уже на протяжении нескольких веков. Лукречия припомнила точные даты из истории, тщательно высеченные на плитах поколениями писцов. Что еще раз ее убедило в бессмысленности и жестокости брата. Убийство детей Маравы, пускай и верящих в существование других Богов, не оправдывает даже самые благородные помыслы об освобождении каменщиков из-под гнета.

Она растворила последнюю мысль, чтобы не дать ей выйти наружу, взывая к родственным чувствам. Ей хотелось ошибаться насчет его истинных целей. "Я рассуждаю, как отец", - пробормотала Лукречия.

– Куда ты бежишь?

Ролла как будто окунули в ледяную воду. Глубокий шрам на лбу пополз вверх от очередной дерзости сестры. Но он и не думал гневаться, наоборот, почему-то поведение сестры позабавило погруженного в думы воина.

– Милая Лу, я рад, что именно ты будешь моей правой рукой, - неожиданно похвалил он.

Лукречия вяло улыбнулась брату. От разговора разболелась голова, и силы противостоять напору событий не осталось.

– Мне бы твоей уверенности, Ролл.

– Мне бы твоего упрямства, - передразнил он.
– Мы с тобой всё уладили? Мне не придется возвращаться к этому разговору?

– Не придется, - покорно повторила Лукречия и склонила голову чуть ниже, при этом про себя добавив, - но главой Совета я не стану.

Ролл поцеловал сестру в лоб и ушел. Всё оказалось проще, чем он предполагал, но его снедала вина за угрозу, на которую пришлось пойти, чтобы добиться согласия сестры. Не всегда цель стоило достигать любыми целями, но, как и у нее, у воина не было особого выбора, отчего сердце сжимала неодолимая тоска, а ненависть к проклятым шалфейям и слову, данному предсказателю, росли, как поспевающее тесто для пирогов. В глубине души он торжествовал, что его поддержкой станет родная кровь. Его права на трон могут оспорить только его младшие братья, но они слишком малы, чтобы принять ответственность. Ролл не был наивен и прекрасно осознавал, что если то, в чем призналась Лауда, правда - ему нужно отстаивать свои права на продолжение рода Вортетралов на Совете, даже невзирая на факт, что он и является сыном отрекшегося от трона Кронула - того самого Орланда Безумного, о котором был наслышан от легендеров. Только в их историях его подвиги были далеко в прошлом - у самых истоков его рода.

Он повернул массивный ключ в замке и толкнул дверь внутрь. Покои матери были холодны, камин погас, хотя в углу стояла нетронутая корзина с углем. Спальня представляла собой кольцевой коридор, в середине которого было два входа непосредственно в покои. Но там не оказалось Лауды, и он вернулся к проходам и побрел по кругу.

Внезапно он остановился. Сердце гулко застучало, и внутренний нож вновь ударил по кровоточащему органу.

На подвесной масляной люстре висело тело. Платье принадлежало Кронуле, в этом не было никакого сомнения. Носки туфель еле касались пола. Отброшенный стул и обмотанное лицо в тончайшую ткань врезались в Ролла своей невидимой силой. Он покачнулся, как от удара.

Безумие!

Сколько же еще смертей увидит Зидог за столь короткое время?

Он резко развернулся, не желая обнаружить себя снимающим Лауду, быстро покинул покои матери. Он вобрал в легкие побольше воздуха, одновременно пригладив пятерней волосы. Ролл зажмурил глаза и уткнулся лбом в стену, издав тихий стон.

Марава не возьмет ее. Она не принимает самоубийц. Никогда душе Лауды не воскреснуть. Лауда не растворится в Бытие и не встретится с мужем. К нему ли она спешила? Или к тому, кого отравила?

С онемевшим лицом и заковав сердце в доспехи, воин запер дверь. Тело уберут потом. Лукречия ничего не должна знать до его коронации, она не переживет смерти матери. Будет не просто это скрыть, но на карту поставлено будущее всей империи. Ролл ощутил металлический вкус крови во рту, натерев клыками нижние десны от напряжения. В мучительных раздумьях он вновь повернул ключ в замке, чтобы вернуться к Лауде и убедиться, что увиденное лишь плод воображения усталой головы, заволоченной пеленой. Он наклонился, ожидая, что его вырвет, но ничего не последовало за позывом пустого желудка. Ролл не ел уже третий день, только пил разбавленный лель. Здесь его готовили таким крепким, что в чистом виде вызвал бы галлюцинации и непредсказуемость поступков. Хотя и без этого напитка ему казалось, что он уже достаточно совершил, о чем, вероятно, вскоре пожалеет.

Кровь пульсировала в висках с такой силой, что он хотел разбить себе череп, только чтобы остановить удары.

"На самом деле тебе все равно", - бубнил внутренний голос. "Тебе не жаль собственную мать! Ты одержимый ублюдок. Именно - ублюдок".

Хоут уехал из Зидога на следующий день после того, как они с Роллом вынесли полуживых членов семьи, чересчур долго задержавшихся у алтаря, провожая умершего Кронула.

Он вернулся в свой дом, в нескольких часах езды от Зидога. Там, в узкой галерее, Хоут склонился в почтении перед двумя могильными плитами родителей. Очистил свой дух перед ними, поблагодарил Мараву за благополучное возвращение. В его отсутствие в доме жили и следили за порядком двое фарлалов.

Обезумившим, с рвущимся на части рассудком - таким его увидел вернувшийся Хоут на арене в Зидоге в восточной части входа в галереи. Ролл давился яростным криком, обтесывая каменного болвана двуручным хватом меча. Куски летели во все стороны, словно то был не камень, а деревянное полено.

Что-то явно было не так.

Брат понял это по красному пылающему костру под сведенными бровями, крови на клыках и бешеным движениям. Он позвал его, но вместо ответа тот продолжал известное только ему действо.

Под сводом арки он заметил небольшое скопление. Юные фарлалы столпились, раскрыв рты от страха и любопытства. Никому из них не приходилось видеть господина в таком состоянии. Жестом Хоут приказал увести их подоспевшей служанке. Та быстро собрала ораву в охапку, фарлалу постарше, созвавшему сюда своих друзей, досталась затрещина.

– Ролл! Остановись!

Кусок стружки отлетел от болвана и упал рядом с носком сапога. Поразмыслив, Хоут вытащил меч. В ту же секунду Ролл перекрестил с ним оружие. Огонь от его тела обжег лицо брата. Еще немного, и он воспламенится, как пропитанный маслом факел. Только раз в жизни Хоут видел его таким, когда они отправились в свой первый своевольный поход. К счастью, тогда не подошли и близко к землям заклятых врагов.