Чтение онлайн

Кончается зима, и наступает наконец самое прекрасное время в Японии — весна. Бело-розовыми волнами лепестков цветущей сакуры хлынет она на острова. Будет синее-синее небо, и мягкие краски земли и воды будут таять и плавиться в сиреневой дымке, бросая пастельные оттиски своих отражений на ткани женских кимоно. Вся Япония тогда — и небо, и море, и горы, и белые города — красочна, как никогда.

Но не успеют теплые ветры отогреть как следует людей и землю — приходит сезон дождей, каждый раз стремящийся сравнять эту необыкновенную страну с безбрежной гладью океана. А потом в туман, в пропитанную влагой почву ударят огненные копья солнца, и закурится она горячими душными испарениями. Солнце будет палить все сильнее и сильнее, и раскаленные потоки влажного воздуха плотно окутают горы и долины, крутясь над островами, как пар над кипящей кастрюлей. Пойдет на убыль сентябрь, смягчится в своем неистовстве солнце, наступит чудная, ласковая, щедрая осень с тихими закатами на коричневых пляжах, с красно-желтыми пожарами листьев в горах. Но и это недолго. Снова жди тайфунов, которые за несколько часов уничтожают весь труд земледельца. Вчера еще такие виды на урожай обещала земля, обильно удобренная потом, земными поклонами и ведрами воды, вручную вылитыми под каждый зеленый стебелек, сегодня — черное пустое поле. Мало того, что поле пусто, но сорвало и крышу с дома, унесло живность. Хорошо хоть сами живы. Девиз японского труженика, выработанный веками: «Раз живы сами — все можно пережить. Нужно начинать сначала».

Стойкость японца поистине неистребима. Его воля, его трудолюбие, его упорство в борьбе с коварно-капризной природой заслуживают особого уважения.

Многие черты национального характера японца своими древними истоками имеют эту никогда не прекращающуюся борьбу с природой.

…Приближались сентябрьские дни. Целое лето мы прожили спокойно: центральный остров Японии — Хонсю не трясло. Так бывает довольно редко, ведь в среднем в Японии на каждый день приходится около четырех толчков. В эти летние месяцы не трясло Хонсю, так полегоньку подбрасывало то Кюсю, то Сикоку, то острова, лежащие к востоку в Тихом океане, так что в общем цифра «четыре толчка», видимо, все время оставалась неизменной. К таким толчкам японцы хотя и прислушиваются, но обращают на них минимум внимания.

Но 1 сентября эта, казалось бы, привыкшая к самому невероятному страна ожидает с какой-то внутренней тревогой. Хотя прошло сорок лет со страшного 1 сентября 1923 года, до сих пор каждый первый день девятого месяца для японца полон неизвестности и затаенной угрозы.

Первое сентября 1923 года… 15 минут что-то клокотало и взрывалось в чреве планеты. Острова, и без того постоянно двигающиеся и дышащие, хмурили свое чело, то собирая, то разглаживая тяжелые складки, и творения человеческих рук — многотонные, многоэтажные махины пушинками подскакивали вверх, рассыпаясь, как пирамиды из детских кубиков, небрежно задетые ногой взрослого.

Эти 15 минут дорого обошлись японскому народу. Свыше 150 тысяч человек погибли при землетрясении, обуглились в обжигающих сполохах пожаров, охвативших деревянную столицу. Только на одной из токийских площадей буквально истлели в дыму свыше сорока тысяч человек. Весь район Токио — Йокогама — был начисто разрушен. Ущерб, причиненный хозяйству страны, исчислялся в 5 миллиардов иен.

Правительство не сумело организовать спасение жителей. Тысячи людей сгорели, задохнулись от дыма, были погребены под обломками зданий. Оставшиеся в живых мучились от жажды, голода и ран, ночами замерзали от холода. Свыше трех миллионов человек лишились крова. Изуродованные трупы разлагались среди руин. Началась эпидемия.

В столице росло возмущение бездействием правительства в страшные дни катастрофы. Для того чтобы отвести от себя народный гнев, правительство распускало слухи, что в беспорядках виноваты социалисты, коммунисты и корейцы, поджигавшие дома и отравлявшие колодцы. Начались страшные погромы, белый террор, обрушившийся на рабочих и коммунистов. Во время только одного погрома в Токио было убито свыше четырех тысяч корейцев, в течение первых трех дней арестовано 1300 человек. Долго еще тянулся в памяти кровавый след 1 сентября 1923 года, припечатанный огненными языками пожаров, страданиями жертв спровоцированных репрессий. Есть в Токио, в районе Сумида, огромный храм-мавзолей, где хранятся сотни бочонков с костями жертв землетрясения и террора. Каждый год 1 сентября тысячи токийцев собираются к храму, чтобы почтить память своих погибших родственников. Мы знали историю этого страшного землетрясения и в последние дни августа вместе со всей Японией прислушивались к сообщениям газет и радиопередачам. 30 августа землю, улицу, пол под нами несколько раз качнуло. Правда, почти незаметно, но, поскольку это было за два дня до знаменитой даты, несколько настораживало.

Первое сентября было тихим, жарким, сверкающим, как последние дни августа. Прошло оно спокойно, и только ночью начались толчки. Я проснулась от странного ощущения, что что-то происходит, хотя все вокруг было спокойно и отель мирно спал.

Вдруг где-то глубоко внизу, в том «низу», который обычно не ощущается вследствие его постоянной недвижности, что-то вздрогнуло и двинулось, и тотчас одна стена поползла вверх, кровать накренилась и как отклик на это непривычное ощущение какой-то холодок покатился «под ложечку». В нашем многоэтажном отеле толчки смягчались антисейсмичной конструкцией здания, но тем не менее качающиеся кровати легко выбросили сонных людей на пол.

Японские деревянные домики ходили в эту ночь ходуном, раскачивались светильники, звенела и падала посуда. Слабо сколоченные хибарки бедноты, натужно треща, разлезались по швам. Кое-где треснули дамбы и рухнули мосты. Но специалисты объявили, что землетрясение было не больше трех баллов. А всего в таблице — семь!

Правда, мы видели, как мгновенно превращались в груду досок деревянные дома и как раскалывались многоэтажные гиганты, некоторое время качаясь и упираясь в уходящую из-под ног землю, как сраженный солдат, перед тем как рухнуть. Мы это видели только в кино, к нашему счастью, но подобные кадры даже на полотне экрана здесь, в Японии, отдавались в душе гулким ужасом.

В течение всего пребывания в Японии нам ни на один день не удавалось забыть о вулканическом происхождении островов. Толчки разной силы и длительности бежали сплошной цепью, вспыхивая то в центре, то на севере, то на крайнем юге страны. До самого отъезда мы так и не привыкли к этой «обыденной» черте японского национального быта.

В конце сентября станции метеослужбы сообщили о приближении тайфуна. Было сказано, что в 2 часа дня он обрушится на столицу. Радио и газеты объявили об окончании работ на всех предприятиях города в 12 часов дня. Накануне в каждый номер нашего отеля принесли тоненькую книжечку в три листочка — инструкцию о поведении во время тайфуна. Дирекция отеля просила не выходить на улицу, не открывать окон и проявлять максимум терпения, спокойствия и организованности во время тайфуна.

Утром, сидя в автобусе, отвозившем нас на работу, я вела с собой «внутренний разговор» на два голоса.

— Значит, так-таки и просидишь в отеле, в номере с наглухо завинченными окнами и плотными шторами? — говорил первый голос.

— Угу, просижу. Что поделаешь! Чужая страна, чужие порядки. Опять же инструкция… — отвечал второй.

— И будучи впервые в стране — отгородиться от нее бетонными стенами, не увидеть самой, своими глазами, не почувствовать… — удивлялся первый голос.

— Но ведь можно видеть своими глазами многое, но… не обязательно тайфун! — защищался второй.

— А что тайфун — это не часть жизни японца? — ехидство звучало вполне откровенно. — Или его лучше видеть чужими глазами?

Второй голос что-то неразборчиво мямлил, а первый весьма отчетливо резюмировал:

— Боишься.

— Не-ет, — тянул второй.

— Ну так в чем же дело?

На этом диалог прервался, ибо наш шофер последним лихим разворотом руля подкатил автобус к самому подъезду, и все заспешили к выходу.

В 12 часов работа закончилась, и, когда схлынули толпы токийцев, спешивших добраться до дому, я тихонько подошла к створкам дверей и выглянула на улицу. Там было темно, во всяком случае больше было похоже на сумерки, чем на полдень. Совсем рядом что-то громко выло, как будто где-то в горах в глубоком ущелье металась ночная вьюга. Не понимая еще до конца, в чем дело, я выскользнула наружу и пошла между низкими деревянными строениями. Это выл ветер, однако внизу еще было полное безветрие. Вой шел сверху, где ветер кружился в спустившихся тучах, и, видимо, вся сила, которую он собирался обрушить на город, была еще впереди. Однако очень скоро крутящиеся струи спустились вниз, и двигаться стало трудно. Можно было идти только в ногу с ветром, идти навстречу его полету было бессмысленным занятием. Грязные потоки воздуха, в которых кружились щепки и обрывки бумаги, подхватили меня и потащили, толкая по улице с такой же легкостью, с какой они несли миллионы соринок. Светлое платье, выглаженное только утром, в несколько минут превратилось в серую тряпку. За ворот сыпались бесконечные пригоршни пыли, сухой и колючий песок скрипел на зубах, а волосы, густо напудренные суглинком, стали тверже парика. Рядом со мной, как бы очерчивая линию движения ветра, летели полотнища сорванных бумажных вывесок с мелькающими красными и черными иероглифами, жестяные указатели на треугольных подставках, с грохотом катились мусорные урны, выдернутые кустарники растопыренными корнями, как руками, цеплялись за мостовую. Сила ветра удесятерялась с каждой минутой. Тайфун стремительно приближался.

И тут меня потащило на мостовую. Я отчаянно упиралась, сразу вспомнив страницы японских газет, где подсчитывались жертвы, брошенные тайфуном под колеса автомобилей. Короткая эта борьба окончилась бы, конечно, не в мою пользу, если б не телеграфный столб, внезапно возникший за пеленой пыли. Я неслась к нему, как к своему спасителю, не задумываясь о том, что встреча может оказаться не столь уж приятной. Наконец наше свидание состоялось. Вытянув вперед руки, я попыталась смягчить силу удара. Но все же он, наверное, был не меньше знаменитого удара дяди Митрофанушки о притолоку конюшни, когда резвый конь внес его туда на полном скаку.