Чтение онлайн

Когда в 1959 году начались переговоры о заключении нового японо-американского военного соглашения, вся трудовая Япония поднялась в едином порыве. Кинопленки донесли до нас неистовую бурю народного гнева, голос многомиллионных демонстраций протеста против нового «договора безопасности». Слезоточивые газы, полицейские дубинки, перевернутые пылающие машины, стоны раненых и крики демонстрантов — все было схлестнуто на этих правдивых кинопленках в один клокочущий поток, бьющийся о гранитные плиты парламента. Там, за тяжелыми стенами, под защитой многослойных полицейских цепей, правительство Киси, используя последние возможности пребывания у власти, пристегивало свою страну к упряжке Пентагона.

По новому «договору безопасности» американцы сохранили за собой право создавать базы па территории Японии. Только за последние годы перестроены, расширены и превращены в аэродромы для крупных реактивных самолетов аэродромы Мисава на севере Хонсю, Екота и Ацуги вблизи Токио, Ивакуни в префектуре Ямагути, Итадзукэ на острове Кюсю. Предполагается расширить базу радарных установок Вакканай на крайнем севере острова Хоккайдо.

Как-то в электричке мы увидели двух молодых людей, усердно склонившихся над какой-то яркой картой. Потом выяснилось, что это члены Комитета мира из города Фукуока. На карте были изображены японские острова, затянутые густой сеткой коммуникаций. Во многих местах узлами, стягивающими ячейки этой сетки, были базы — американские и базы японских «сил самообороны». Каждая из них обозначалась языком пламени, бьющим прямо из-под земли. Японские острова на этой карте представали утыканными безнаказанно бушующими очагами пожара, грозящими охватить всю страну. Сетка коммуникаций, словно серый дым, стелющийся по островам, усиливала это впечатление.

Мы разговорились. Ребята рассказали о многом, п кое-что оказалось для нас откровением.

В первые дни пребывания в Японии мы заметили, что ни в одном из маленьких городков, ни на дорогах, ни тем более в столице нам не встретился ни один американский солдат, ни один военный «джип» или танк. Время, когда для развязных янки вся Япония была прогулочным парком, давно миновало. Ненависть к американской военщине и ее планам, решимость многотысячных демонстраций, требующих вывода американских войск и уничтожения баз, красноречивые лозунги: «Янки — домой!»— заставили заокеанских вояк сменить методы и стиль поведения.

Американские военнослужащие теперь стараются не появляться в военной форме за пределами территории своих баз, танки и другая военная техника действуют лишь в районе полигонов и маневренных зон. Во всех других местах американец обязательно в штатском. В Токио в субботу в барах, ресторанах развлекается масса молодых светловолосых парней, и только по их военной выправке, которую не может скрыть просторная рубашка. можно определить, что это получившие увольнение солдаты или матросы американского флота. Японцы с ними сдержанно вежливы — здесь они гости, посетители. Но порой и гостям вежливо, но безапелляционно говорят — вы нам нежелательны. Есть бары с надписью: «Только для японцев».

Многие западные авторы считают одной из основных черт японского характера сдержанность. Действительно, японцы очень сдержанны в проявлении чувств. Часто в метро, в автобусе, разглядывая лица пассажиров, мы пытались строить догадки, определить, чем занимается, как живет и о чем думает человек, сидящий напротив. И в большинстве случаев приходили к выводу, что это невозможно. Лицо замкнуто, а глаза — темные, бездонные колодцы, в которые, как в безвозвратные глубины, погружается ваш взгляд. Но жизнь изменяет не только облик японской земли, но и характер народа — мы наблюдали и качества, рожденные новыми поворотами жизни. В маленьких рабочих кафе, где по вечерам собирается молодежь, на профсоюзных митингах и митингах солидарности, в откровенных беседах с молодыми японками, живо интересующимися жизнью советской женщины, эти, казалось бы, совершенно непроницаемые лица становились такими открытыми, такими понятными, с ясным, доступным светом глаз и улыбки.

А демонстрации протеста против американских баз или против захода американских атомных подводных лодок в японские порты!

Буря неистовых чувств, стиснутые кулаки, горящие глаза — трудно представить себе более открытое, прямое выражение эмоций. Какими далекими от действительности в этом свете выглядят рассуждения о японском характере, сковывающем проявление искренности.

Впрочем, даже сдержанность японца порой бывает настолько выразительна и красноречива, что становится своеобразной формой выявления вполне определенного отношения.

Как-то в Осака вечером я возвращалась в отель. Улица, свернувшая от центра, была освещена заревом реклам, кувыркающихся в темном небе. Количество прохожих заметно уменьшалось. Впереди меня шла пара. Что-то было в ней такое, что невольно привлекало внимание.

Необычно высокая для японки, тоненькая девушка в красном платье и рядом широкоплечий, светловолосый, спортивного склада парень с несколько развязными манерами. Большая рука его лежала на плече спутницы. Японка и американец. Со стороны это была очень красивая пара.

Я шла за ними, и мне были видны лица тех, кто шел им навстречу. Плотно запахнув кимоно, проковылял старик, тэта его сухо цокали по асфальту, словно выщелкивая, выстреливая что-то осуждающее, тонкие губы были поджаты так, что превратились в одну узкую полосочку. Прошли две молодые японки, ни одна из них не повела даже глазом в сторону встречной пары, они вдруг чрезвычайно увлеклись своим разговором. Проплыла женщина с сиреневым фуросики[8] — каменным, нешелохнувшимся изваянием.

Те двое шли как бы в пустоте. Люди не видели их, не хотели, не желали видеть. И это «невидение» было гораздо красноречивее открытого презрения.

В то же время, обратись эта пара с каким-нибудь вопросом к любому из прохожих, им бы ответили, ответили сдержанно, вежливо, глядя прямо на них и сквозь них. Это была бы не та вежливость и сдержанность, о которой пишут как о национальной черте. Скорее это стиль поведения, несущий совершенно очевидные приметы нынешнего дня, это та вежливость и та сдержанность, с которой японец общается с американцем в своей стране.

С ребятами из Фукуока мы беседовали долго. Они подробно рассказывали нам о борьбе шахтеров Миикэ, об упорных сражениях с администрацией шахт, о победах и поражениях, о похоронах шахтера Кубо, убитого наемными бандитами. Потом перешли к борьбе крестьян за возвращение реквизированных американцами земель. Один из парней был сыном крестьянина из маленькой деревушки неподалеку от Фукуока. Он сразу оживился, как только речь зашла об Утинада — знаменитой деревне, в отчаянной борьбе отстоявшей свою землю от посягательства американской военщины. Весть об этой борьбе, поддержанной рабочими, студентами, железнодорожниками коммунистической и социалистической партиями и даже буддийскими священниками, облетела весь мир. Рассказывая о демонстрациях и стычках крестьян, наш собеседник энергично загибал пальцы, перечисляя префектуры, где они происходили, — Канагава, Тиба, Тоттори, Сайтама, Гифу, Сидзуока, Ибараки, Яманаси.

— Ну и, конечно же, наша Фукуока, — широко улыбнулся он.

— А вы слышали о борьбе на нашей Фудзи?

Конечно, мы слышали. В газетах появлялись сообщения об упорной борьбе крестьян против создания полигона на склонах этой священной для каждого японца горы. Но куда интереснее было слушать самих участников борьбы. Особенно красочно рассказывали они о сражениях, развернувшихся на склонах Фудзи в августе— сентябре 1961 года. За последнее десятилетие подобные сражения проходили не раз.