Чтение онлайн

В тот же день, 11 сентября основные силы минуют Бьяску (здесь к нашей армии присоединяется австрийская бригада – 4.570 человек [124] – под командованием уже упоминавшегося полковника Штрауха [125] ) и подходят к местечку Джорнико (Giornico [126] ). В нём Суворов останавливается на ночь – как утверждают сегодня местные жители, на постоялом дворе «Каза Станга» (Casa Stanga).

Найти этот дом оказалось непросто. Джорнико невелик и довольно живописен, несмотря на некоторую обшарпанность. В «Каза Станга» сегодня находится этнографический музей округа Левентина [127] (Museo etnografico di Leventina), располагающийся по совершенно потрясающему адресу: Casella postale 596 CH-6745 Giornico, то есть Почтовый ящик 596, индекс Чи-Акка-6745, г. Джорнико. По таким координатам его, может, только местный найдёт, а никаких джи-пи-эсов тогда не было. Проплутав минут сорок и не встретив ни одной живой души (а дело было днём), мы каким-то чудом вырулили на дорогу под названием виа Кантонале (Via Cantonale), поехали по ней от Бьяски на Фаидо (Faido [128] ) и в конце концов обнаружили это здание по левую руку, у реки Тичино. Нашли на стене надписи, сделанные по-русски якобы солдатами Суворова [129] , но там не только слов, но и ни одной буквы разобрать невозможно, так что чёрт те знает, кто их нацарапал и на каком языке. Есть на внешних стенах и гербы, но вот суворовского – как обещала одна книга [130] – среди них я не обнаружил.

А мы пока вернёмся к Андрею Григорьевичу Розенбергу. В нашей исторической литературе стремительная суворовская атака перевала Сен-Готард (о ней – чуть позже) полностью затмила тяжелейший манёвр этого генерала, а между тем он оказался ничуть не легче неё, да и вообще без этого обхода провести тот яркий успешный штурм и потом двигаться дальше в долину было бы очень проблематично [131] .

Розенберг проходит Бьяску 10 сентября [132] . Дорога, по которой он ведёт свой корпус, тоже узка, то и дело переходит с одного берега Бренно на другой и неуклонно поднимается вверх. Беспрестанно льёт дождь, становится скользко, но несмотря на это, а также на постоянно сменяющие друг друга крутые спуски и подъёмы люди почти без остановки идут вперёд и вперёд с раннего утра до позднего вечера, то есть пока позволяет световой день. Бурную ночь с 11 на 12 сентября солдаты проводят у самого перевала, на высоте около 2.400 метров над уровнем моря. Из-за отсутствия хвороста костров разжечь невозможно, а с рассветом нашим продрогшим воинам приходится взбираться по снегу ещё выше, и лишь через несколько часов, спустившись в долину, они вздыхают свободнее. В этот же день Розенберг соединяется с австрийцами и после короткого привала выходит поздним вечером к деревне Тавеч (сейчас она называется Туеч [133] /Tujetsch/), всего в 20 километрах от Урзерна/Андерматта [134] . Люди валятся с ног, просто физически не в силах идти дальше, да к тому же здорово отстали вьюки. Розенберг командует ночной привал. В этот день его корпус преодолел около 25 километров [135] – скорость, совершенно немыслимая для горного перехода.

А основные силы нашей армии между тем покидают Джорнико и останавливаются в Фаидо. Суворов несколько замедляет движение – специально для того, чтобы Розенберг успел к назначенному месту вовремя. Здесь в ночь с 12 на 13 сентября он останавливается в монастыре монахов-капуцинов [136] .

Капуцинами этих людей в шутку прозвали за то, что они носили остроконечный капюшон («cappuccio» по-итальянски означает «капюшон»). В 1525 году они откололись от другого ордена – францисканцев, но как монахи мало чем от них отличались, разве что красновато-коричневым цветом своей одежды [137] (у францисканцев она поначалу была серая [138] ). А нам всем больше знакомо другое слово – капучино, так вот этот способ приготовления кофе от капуцинов и пошёл. Только не от них самих, а как раз от цвета их одежды. Дело в том, что в XVII веке словом «cappuccino» (капуцин) называли ещё красновато-коричневый цвет, а в веке восемнадцатом в Австрии такое название (Kapuziner) получил напиток похожих оттенков, изготовлявшийся на основе кофе с добавлением в него сливок и яичного желтка. Ну, а в XX веке он постепенно перебирается из Австрии в Италию и превращается в то, что мы все сегодня знаем и любим [139] .

Трудно сказать, поили монахи нашего фельдмаршала кофе или нет, но сам монастырь сохранился, и мы его в Фаидо видели. По другой версии, кстати, Суворов ночевал в так называемом доме «Каза дель Готтардо» [140] . Его мы тоже нашли, причём легко, поскольку расположен он прямо на трассе, по правую руку, если ехать на Айроло.

Идущий впереди корпус генерала Дерфельдена стоит у деревеньки Дацио (Dazio), примерно в десяти километрах, не доходя до Айроло, где уже находятся передовые части французов.

Суворов назначает штурм Сен-Готарда на 13 сентября [141] . Он вновь разделяет войска на три колонны. Князь Багратион идёт в правой, совместная русско-австрийская колонна должна обойти позиции противника слева, а по центру, несколько сзади них, приказано наступать непосредственно на Айроло основным силам (также русским и австрийцам). Правая и левая колонны начинают движение вперёд в три часа ночи. Дождь наконец-то стихает, но погода по-прежнему стоит сырая и пасмурная. На горах впереди висят густые тёмные облака. Первым, около двух часов дня, входит в соприкосновение с французами Багратион. Сильно уступая численно нашим силам, противник начинает отход по главной дороге – организованно и постоянно отстреливаясь. Наш генерал берёт ещё правее, и солдаты принимаются карабкаться по крутым горам, стремясь обойти Айроло сзади. На скалах сидят французские стрелки, и бой разворачивается прямо там. На левом фланге русские с австрийцами тоже вынуждают противника отойти, и фронтальная атака на Айроло склоняет чашу весов в нашу пользу. Город занят.

Тут же начинается уже непосредственный штурм Сен-Готарда. Его защищают около 3.500 человек [142] , и наиболее неприступен он именно со стороны Италии, то есть оттуда, откуда наступают русские. Первую атаку в лоб французы отбивают с большими потерями для нас. Вторую – тоже, причём потери ещё больше (около 1.200 человек [143] ранеными и убитыми). Близится вечер, а с ним и скорая высокогорная темень. Суворов не имеет никаких известий о Розенберге, Багратион, взбирающийся по крутым скалам, всё ещё не добрался до перевала. Люди на марше с раннего утра и страшно устали, а тут ещё на Сен-Готард наваливается густой туман. На такой высоте (2.100 метров над уровнем моря [144] ) трудно дышать – а ведь наши солдаты никогда не воевали в горах. Но Александр Васильевич командует третий штурм. На часах четыре часа дня. В этот момент слева от неприятеля наконец-то появляется корпус Багратиона, и это решает дело: не ожидавшие такого французы отходят вниз, к деревне Хоспенталь (Hospental) [145] .

Сегодня на Сен-Готард ведёт от Айроло прекрасная – хоть и постоянно петляющая – асфальтированная дорога. Вообще-то он так назван в честь некоего Святого Годегарда [146] из Хильдесхайма [147] – города в Германии в 25 километрах юго-восточнее Ганновера – и случилось это в 1226 году [148] . Этот Годегард был в данном городе епископом и за неизвестные мне заслуги был причислен к лику святых. Да и Бог с ним.

На Сен-Готарде мы были трижды, причём один раз в страшный туман, так что легко смогли себе представить, как тяжело было тут сражаться в тот день. Фотографировались у уже упомянутого мною памятника, купили, кстати, прекрасные книжки о Швейцарском походе, но вот небольшой бюст Суворову, установленный на южном склоне, не нашли. Не успели мы посетить и так называемую Часовню павших, в которой похоронены наши солдаты, погибшие при штурме этого перевала, а также – уже в 1976 году – перезахоронены останки русских солдат, погибших во Второй битве при Цюрихе [149] (я вскоре расскажу о ней). А пока, пользуясь моментом, хочу сказать ещё пару слов о памятнике, поскольку история его установки необычна и, можно сказать, чисто русская.

В 1999 году героической эпопее нашего фельдмаршала исполнялось 200 лет. За год до этого, 16 июля 1998 года Государственная Дума Российской Федерации принимает специальное постановление «О 200-летии Швейцарского похода Суворова», в котором предлагает Президенту России издать соответствующий указ, а правительству и органам власти субъектов федерации – изыскать для праздничных мероприятий соответствующие деньги [150] . Предполагалось, очевидно, что часть из них пойдёт на сооружение памятника на Сен-Готарде. Но, как это часто бывает в нашей стране, бумагу выпустили и успокоились, а деньги так никто и не выделил. На помощь пришли… швейцарцы. По инициативе жителя крохотного, но независимого княжества Лихтенштейн [151] барона Эдуарда (Александровича) фон Фальц-Фейна [152] в Швейцарии и ряде других зарубежных стран было собрано 200 тысяч швейцарских франков. Нашёлся и скульптор – Дмитрий Никитович Тугаринов [153] , как раз в это время работавший на реставрации мемориала у Чёртова моста (об этом монументе – чуть позже). Он взялся соорудить соответствующий памятник, причём купил глину-пластилин для изготовления его проекта на свои собственные деньги, заработанные здесь [154] . Работал он прямо на месте, и именно ему принадлежит идея изобразить рядом с нашим полководцем Антонио Гамму. Дело в том, что в этой стране, скажем так, не приветствуются какие-либо военные символы других стран [155] , в том числе, естественно, и памятники иностранным военачальникам. Поэтому Тугаринов посвятил свою композицию в первую очередь как бы швейцарцу, отодвинув Суворова на второй план (он ведь следует за Гаммой) и элегантно обойдя таким образом существующее ограничение. Да ещё и припрятал под плащом Александра Васильевича едва заметную шпагу [156] .

Кстати говоря, как можно догадаться по имени и отчеству упомянутого только что барона Фальц-Фейна, происходил этот совершенно замечательный человек из России. Его предки, которые относились к древнему германскому роду Асканиев [157] , приехали в нашу страну из Германии, да так и осели на Украине, недалеко от Екатеринослава (в 1796 году он получил название Новороссийск, потом в 1802 году вновь стал Екатеринославом, в советские времена был переименован в Днепропетровск, а сейчас называется Днепром [158] ). Между прочим, они приходились дальними родственниками русской императрице немке Екатерине II, которая относилась к Ангальт-Цербстской ветви этого рода [159] (ведь её полное немецкое имя, как я писал ранее, было София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская-Дорнбургская [160] ). В XIX веке семья Фальц-Фейнов владела, помимо прочего, крупнейшим в Российской империи овцеводческим хозяйством и одним из лучших конезаводов [161] , винным заводом, кондитерской фабрикой и консервным производством, а родственник Эдуарда Александровича Фридрих Эдуардович в 1856 году основал один из первых заповедников на территории Российской империи – Асканию-Нова [162] , который сегодня располагается в Херсонской области Украины [163] . В 1918 году семье Эдуарда Фальц-Фейна посчастливилось вырваться из революционной России (его 84-летнюю мать, которая не захотела уезжать, застрелили через год коммунисты [164] – просто так, потому что была помещицей), а сам он в конце концов обосновался в Лихтенштейне. В 1936 году барон становится основателем Олимпийского комитета этого княжества, несёт флаг Лихтенштейна на зимних Олимпийских играх 1956 года в итальянском Кортина д’Ампеццо и на летней Олимпиаде 1972 года в немецком Мюнхене.

Но россияне должны быть признательны ему, естественно, не за это. В Санкт-Петербурге он оказывает помощь Суворовскому училищу, в 1984 году вносит решающий вклад в возвращение в Россию праха великого русского певца Фёдора Ивановича Шаляпина, долгие годы ищет украденную фашистами Янтарную комнату (не находит, но зато добивается возвращения в Россию единственных вещей, оставшихся он неё, – комода из красного дерева и части мозаики), дарит Воронцовскому дворцу в крымской Алупке картину известного русского живописца XVIII–XIX веков Дмитрия Левицкого «Портрет князя Григория Потёмкина», передаёт во дворец в Ливадии уникальный ковёр с портретом последнего русского императора Николая II – подарок царю от иранского шаха – и возвращает нам ещё множество сокровищ русской культуры и истории. Посетить Россию барон Фальц-Фейн получает возможность лишь в семидесятилетнем (суворовском!) возрасте, в 1982 году (в Международном олимпийском комитете он активно – и успешно – отстаивает кандидатуру Москвы как столицы летних Олимпийских игр 1980 года, вот советские коммунисты и разрешают ему приехать), и уже после свержения их власти в нашей стране награждается тремя российскими орденами. А в Швейцарии, в городе Гларус (о нём тоже речь ещё пойдёт впереди) он основывает музей Суворова [165] . Умер этот замечательный человек в 2018 году, дожив до ста шести лет.