Чтение онлайн

– Посвяти меня в тайну, - требую я, наконец, наиболее важного на сей момент ответа, - эта попытка не была последней?

– Наверное, - вяло реагирует он. Шок проявляется на его лице тупым удивленным выражением.
– А тебе что?

– Я праздно любопытствую, - сообщаю чистую правду. Какое значение могут иметь его слова, если выход один: следить за ним, не спуская глаз.
– Думаю, сколько смен охраны потребуется, чтобы тебя устеречь.

– А зачем?
– с тем же тупым равнодушием спрашивает он.
– Это моя жизнь.

– У тебя нет твоей жизни, - отрезаю я. Гнев на его глупость бьется в крови.
– А того твоего, что есть, слишком мало, чтобы я позволил тебе совершить самоубийство. Тем более такое… примитивное.

Я понимаю практику ритуальных жертв собственными жизнями, но там совсем иначе: такая смерть очищает, даруя почетный уход, не вредит остающимся и не делается назло.

– Хочешь, попытаюсь посложней, - язвительно предлагает барраярец, прижимая к стремительно промокающей повязке стопку бумажных салфеток. Придется потом чистить обивку и заново ароматизировать салон машины.

– Это что-то обрядовое?
– уточняю я, не будучи уверен в его взаимоотношениях с богами чужой земли. Если они вообще есть, эти боги. Барраярец кивает, морщась при движении. Я так и знал. Уродливые у них обычаи, уродливые и жалкие, как он сам.

– Должен тебе напомнить, - с неудовольствием предчувствуя очередной виток упрямого отрицания, - что ты не бродяга, принадлежащий только себе, а вдовец моего брата. Постоявшие на пороге смерти обычно умнеют, не разочаровывай меня в этой истине.

Как это зачастую бывает в несовершенном мире, правдивые слова не достигают цели.

– Быть рабом чертова цета?
– по слову откусывает он.
– Живым не дамся.

– Если бы моей семье потребовались рабы, - скептически оглядывая окровавленную злобную физиономию с начинающими проявляться синяками, - я выбрал бы кого-то поприличней.

На его физиономии появляется злое выражение, в прочтении означающее «ну и выбирал бы». Как будто я мог выбирать.

– Будешь вести себя прилично, - несомненно, усугубляя его тошноту нотацией, обещаю, - получишь свободы в больших, чем сейчас, объемах, родич.

– Дурак, - кривится физиономия напротив.
– Свободу не меряют. И я тебе не родня. А ты мне враг, и все на этом.

Действительно все. Приемный покой сияет огнями и белизной, охрана остается в положенных десяти шагах, деловитая суета медтехников, укладывающих барраярца на каталку, утешительно обыденна, и сам пациент, разом ослабевший, покорно терпит перемещения в пространстве, ни дать ни взять - кукла-паяц, оборвавшая ниточки и выяснившая, что не может без них шевельнуться. Бормочет что-то бессвязное, и мне приходится наклониться, чтобы услышать злое и беспомощное «почему?!».

– … почему?!
– повторяет он, явно не осознавая того, что говорит вслух.
– Как в анекдотах про пустоголовых кретинов: стрелялся - и ничего?

– Не возводи поклепов, - советую. К каталке, на которую устроили пациента, быстрым шагом движется медбрат с пачкой бумаг - видимо, документы на операцию, требующие подписей и разрешений.
– Это спортивный пистолет. Травмобезопасный. Автоматический целеуловитель и дальномер...
– интересно, он понимает о чем я? Должен. Солдат все-таки.
– Сила выстрела соразмеряется с дистанцией. А голова у тебя не бумажная.
– Хотя порой в это трудно поверить.

Присохшая корка крови берется трещинами, когда он кривится. И осыпается мелкими чешуйками, когда произносит, выговаривая длинную фразу четко и с усилием:

– Я нахожусь в здравом рассудке и не даю согласия на какие-либо медицинские процедуры, в особенности сорп...
– споткнувшись о слово, - сопряженные с наркозом.

А кто его спрашивает? Приходится самому выложить медику немногословную историю, включающую в себя барраярский анамнез, и дождаться, пока не подействует укол снотворного. Дальше Эрни возьмет дело в свои руки.

***

Не по-осеннему теплое утро размораживает, кажется, и лица вокруг: улыбается встречающая меня девушка в белом халатике, длина которого, несомненно, призвана ускорять процесс выздоровления пациентов; странно легкая атмосфера клиники, возможно, тоже просчитана, но не все ли равно, если этот расчет верен?

– Милорд, - слышу я знакомый почтительный голос врача, едва обменявшись пожеланиями доброго дня с девицей. Готов поклясться, ей платят жалованье за искреннюю улыбку… и я не могу избавиться от ощущения, будто здешние кудесники излечат легко и непринужденно любую проблему, как гноящуюся рану, и еще дадут профилактические рекомендации. Иллюзия, рожденная ложной логикой: меня встречает ведущий специалист одной из лучших клиник, и я здесь по поводу неприятнейшей из проблем. Может, невоспитанность, агрессию и ехидство хирурги удалят вместе с осколком, избавив клан Эйри от барраярской инфекции?

Какое еще из мечтаний могло бы быть приятней воображению и неосуществимей…

Доктор Эрни выглядит как человек в летах, хотя биологически мы сверстники. Лишь гемы обладают наследием крови, дающим долгую жизнь и позднюю старость, а он связан с моим домом уже не один десяток лет, и не раз, формально не будучи слугой, оказывался настоящим спасением, иногда и буквальным.

Тогда, в самый первый раз, Эрни был молодым, подающим надежды тридцатилетним ассистентом в клинике, которой оказывал покровительство еще мой отец. Биология во всех ее проявлениях - наука высокая; случалось, что и простолюдин из обслуживающих классов удостаивался милостивого внимания если не самих Звездных Ясель, то связанных с ними научных институтов. Но одного этого было бы мало, чтобы Эрни приняли в Доме в статусе не слуги, но уважаемого специалиста. О настоящей причине и вспоминать не хочется, признаться.

– Я не назначал операций на сегодняшнее утро, - провожая меня по жемчужно-серому коридору странно мягких очертаний, говорит Эрни, невольно объясняя царящее вокруг спокойствие.

В кабинете, похожем на уютную гостиную, витает не тревожащий больничный запах, а пахнет цветами и чистотой, и солнечный свет пробивается сквозь фигурные жалюзи ровно в той дозе, что приятна взгляду. Аромат вьющихся лиан, плетущих сеть по стене, окончательно снимает любую из возможных тревог. Я знаю этот сорт, и хотя обычно растения медицинского назначения мне отвратительны, этот бирюзовый ковер с мелкими светлыми звездочками цветов неприятия не вызывает.

Звонок-рапорт об успешном исходе операции прозвучал еще ночью, и я знаю, что барраярец сейчас спит, погруженный в медикаментозную летаргию, и требует лишь дальнейшего ухода. И присмотра.

– Относительно Форберга, - начинаю, поморщившись, но решив не откладывать разговора на потом, - Эрни, я хочу усилить охрану. Надеюсь, мои люди не слишком нарушат местный режим круглосуточными дежурствами.

– Не думаю, что мы рискуем потерять этого пациента, - мягко шутит медик.
– Осмотр психиатра он пережил достаточно спокойно, и сейчас мирно спит, если слово "мирно" применимо к такому экспрессивному юноше. А, как терапевт, замечу, что он еще долго будет не в форме для самостоятельных прогулок.