Чтение онлайн

– Буйным ваш родич мне не кажется, - чуть улыбнувшись, утешает он.
– Упрям, но не безнадежен, а упрямые хорошо выздоравливают. Меня как врача это качество устраивает.

Если бы упрямство было самой большой проблемой, которую Барраяр взвалил на мою семью в качестве контрибуции, я был бы счастлив, пожалуй. О чем и сообщаю; и Эрни, ставший слугой моего клана в страшный год, понимает, о чем я.

– Полковник рискнул жизнью в поисках воинской славы, и это была достойная участь, - с пристойной сдержанностью говорит он.

– Эта война была несчастливым выбором, но достойной попыткой, - следуя за собственными мыслями и убеждаясь в том, что для моей семьи война не закончена, эхом отзываюсь я.
– Не вина наших мужчин в том, что некоторые звери слишком дики, чтобы быть прирученными.

– И сдался нам этот заповедник!...
– вздохнув, соглашается Эрни.
– Понимаю, у гемов доблесть в крови, но стоила ли того ничтожная, дикая планета?
– И отдав дань политике, доктор возвращается к медицине: - Но для носителя диких генов состояние моего пациента вполне пристойно. Запущено, но ничего серьезного, не считая неприятности, с которой мы успешно справились этой ночью.

Поразительно. Я думал, он почти инвалид - судя по количеству шрамов, - но Эрни и вправду видней. Если он считает отметины, коих на барраярце больше, чем пятен на ягуаре, лишь неэстетичными косметическими дефектами, тем лучше. Внешность у Форберга, мягко говоря, не идеальна, но если взяться за исправление сейчас, он взбесится окончательно, в особенности, если эти метки носят ритуальный характер. В буквальном или переносном смысле: барраярец получил их, воюя с нами, и нелепо надеяться на то, что он по доброй воле захочет избавляться от следов своей так называемой доблести. Да и поймет ли он суть проблемы, если подобные дефекты у его народа считаются нормой вещей?

– В том и право, и долг цивилизации, чтобы искоренять подобные очаги дикости, - говорю я, невольно задумываясь о том, каково было Хисоке рядом с этим созданием.
– И все же я скорблю о брате, он был так молод.

Молчание, почитающее смерть, воцаряется естественно, как пауза между вдохами. Второй раз за неполные три десятка лет семью трясет, как осеннюю ветку. Может, было бы легче, окажись я активным участником тогдашнего инцидента, но случившееся досталось мне лишь в виде последствий да свидетельских показаний. Хисока в тот месяц был в части, мне же вздумалось внезапно сорваться и уехать с приятелями через пол-континента на представление заезжей труппы императорской оперы. Внезапность решения, удел зеленой молодости, еще не придавленной грузом обязанностей, спасла мне жизнь. Отец разрешил отъезд, и это была последняя из наших бесед.

Вернувшись, я не застал его в живых. Да и вернуться смог далеко не сразу. Эрни, тогда еще совсем молодой врач, почтительно запретил мне появляться дома; строжайший карантин окружал особняк невидимой стеной, и не было смысла брать ее штурмом.

Отец умер в полдень, вернувшись в кабинет после семейного завтрака; в считанные часы за ним последовали к богам его младшая супруга и моя жена, за столом сидевшие на почетных местах по правую и левую руку от хозяина дома. Эти смерти даже не пытались казаться естественными, притвориться проклятием, павшим на дом. Мне оставалось лишь скрежетать зубами все время, что шло расследование, да метаться между проклятиями, адресованными судьбе, и благодарностями ей же.

Подстроивший покушение наполнил венчики цветочных часов, украшавших стол согласно ритуалу праздника, термотропными спорами с нервно-паралитически ядом. Споры распались и самоуничтожились, не прошло и часа; слуги, причастные к несчастью, оказались наказаны или покончили с собой, но это не спасло дом, в один день потерявший своего главу и своих женщин, а вместе с ними - и изрядную толику влияния. Не будь Эрни так предусмотрителен, мы с Хисокой вернулись бы домой, и клан бы совсем обезлюдел; но он предостерег нас и спас мою матушку и сестер, получивших меньшую дозу отравы. А то, кто именно из возвысившихся на этой беде кланов-соперников приложил свою руку к преступлению, осталось неразгаданным; влияние и богатство Эйри всегда стояло костью поперек горла слишком многим. Так и сейчас.

– Право слово, у меня отчетливое чувство дежа вю, - проглотив горечь воспоминаний вместе с чаем, говорю я. Тогда Эрни успел с противоядием. Сейчас противоядия не существует, мы оба об этом знаем и сожалеем.

– Я сочувствую вам в горе, - верно поняв тему моего молчания, отвечает врач, - но горе не поможет вам решить вопроса, что делать с последним подарком вашего брата родному семейству.

– Подарком...
– вздыхаю я.
– Скорее, испытанием. Но буду лжецом, если скажу, что не испытываю некоего странного азарта.

– Барраяр предоставил вашей семье возможность переиграть войну, пусть в локальном масштабе, - понимает Эрни.
– Заплатил дань побежденного... но лучше бы, право, не такой монетой.

– Слишком уж она жжет руки, - заканчиваю я.
– Да еще и пытается вывернуться из ладони. Цена крови?

– Или кровь, цена которой ничтожна, - Эрни мгновенно подхватывает каламбур.

Ядовитая кровь. А вдруг она станет настолько неуправляемой, что мне придется всерьез воевать с частью собственного дома? Отвратительная перспектива. У древних землян было выражение, что-то вроде "пирской победы", - когда победитель платит чересчур дорого.

Мне не хватает оптимизма надеяться, что это - всего лишь красивая метафора.

Глава 6. Эрик.

У этой комнаты нет даже стен - их скрывают заросли антисептического вьюнка с голубовато-серой, с металлическим отливом листвой, тонкой, как фольга, которая должна бы сухо позванивать при дуновении воздуха, но вместо этого трепещет нарочито бесшумно. У этой чистоты нет запаха - только неуловимый, как мираж, оттенок мяты и морского бриза в воздухе. У этого ложа нет ремней... впрочем, и ножек тоже нет, но оно не падает на пол, а я сам не в состоянии ни то что слезть с него - пошевелиться...

А у этого бреда нет названия.

Сперва я думал, что мне просто все привиделось под наркозом... Но даже теперь, в относительно здравом уме, слов мне не хватает, если подбирать цензурные. А они со словосочетанием "цетский госпиталь" не смотрятся.

На здешнее оборудование денег явно не жалели. Это вам не военно-полевой лазарет. Я лежу на спине - после операции на пояснице!
– но ощущаю лопатками и задницей лишь чуть поддающуюся опору силового поля, совершенно щадящего касанием раненое место. А ведь если здешний врач не врет, спину они мне распахали основательно - однако я пока не чувствую ни боли, ни жжения. Ни даже страха, хотя состояние неподвижности (шевелить я могу только руками, остальное словно спеленато) больше всего похоже на то, чем меня так пугали: парализацию. Рассудок холодный и спокойный, мысли едва шевелятся, словно сонные рыбы в пруду. Определенно, меня чем-то подпоили. Укололи, одурманили, накачали наркотиками... я нахожу какое-то ленивое удовлетворение в переборе синонимов, которые вроде бы один другого страшней, но ни один из них не способен сейчас достучаться до моих эмоций и поднять волну мобилизующей паники.

Спокойное серо-голубое помещение, невозмутимое, как скованная льдом вода. И диссонирующим пятном - крупные, покрытые пупырчатой кожей оранжевые плоды в стеклянной миске. Апельсины. Их принес санитар с коротким комментарием: "От милорда". Издевка? Шероховатые шары годятся хотя бы на то, чтобы разминать пальцы, крепко удерживая здоровенный апельсин растопыренной ладонью. Если я и не могу шевельнуться, то руки, по крайней мере, при мне? Поцарапанная цедра пахнет резко и свежо. Встряхивает мозги, обостряет рефлексы.