Чтение онлайн

Осенью возобновились занятия в школе, я перешла в седьмой класс и начала понемногу отсыпаться. Да, очевидно, что тут потребуются некие пояснения. Мне тринадцать, и я всего лишь семиклассница, почему? Нет, меня не оставляли на второй год. Без хвастовства или ложной скромности скажу, что учеба давалась мне легко и непринужденно. Меня отдали в первый класс в возрасте восьми лет, так что я не только была на голову выше своих одноклассников, но и на ту же голову умнее.

Для поддержания красивого табеля успеваемости не требовались зубрёжка или особое усердие, довольно было внимательно слушать учителей на уроках и прилежно выполнять домашние задания, кои я зачастую поспевала делать прямо на занятиях. Выполню вдвое быстрее остальных классную работу, тут же быстренько напишу домашнюю — и свобода. Так что учеба меня не тяготила, скорее казалась скучной и чрезмерно простой.

Пожалуй, эта легкость в обучении и не давала мне завести друзей среди одноклассников. Их вполне хватало во дворе. Дружила я в основном с парнями, потому как не умела найти общий язык с девочками. Сызмальства меня не привлекали куклы (их попросту не было), я не умела их наряжать, не знала правил игры в дочки-матери. Мою маму, вечно пропадающую на работе в бешеном поиске денег на пропитание, сложно было копировать. Ну какую социальную модель поведения перенять у женщины, вкалывающей от рассвета до заката, когда она приходит домой затемно, в изнеможении валится на диван и почти моментально засыпает, а утром вскакивает ещё до звонка будильника и вновь убегает на работу, за которой последует вторая, а за ней и третья, и четвёртая и так далее?

Я с детства училась вести дом, готовила еду, стирала, мыла, убирала и драила по мере скромных детских сил и возможностей. За все свои годы юности я не смогу припомнить и пары случаев, когда видела маму с тряпкой.

Всякую свободную минуту она проводила у плиты, угождая папочке приготовлением его любимых кушаний. Ведь помимо горькой, папа любил вкусно закусить, а ежели не получал ни того, ни другого — пускал в ход кулаки.

Работающим своего отца я помню, но гораздо отчетливее в памяти предстает его взбешенное лицо и занесённый кулак. Маме было гораздо спокойнее, когда он днями напролет просиживал штаны перед телевизором, потягивал пивко и объедался жирными драниками или фаршированными мясом блинами. Попадая в мужской коллектив, отец в прямом смысле слова вливался в него, а потом наливался водкой сверх меры и становился монстром пострашнее Кинг Конга.

Словом, подруг у меня не водилось, что с лихвой компенсировалось суровой мужской компанией, в которой я чувствовала себя своим пацаном. Я неплохо била по мячу в лапте, никогда не проигрывала в ножички, метко попадала в соперников в игре "Снайпер" и неизменно играла роль бабки Ёжки в одноименной игре. Ее придумал главарь нашей скромной дворовой банды. По своей сути это были те же салочки, однако клеймить друзей мне предлагалось не рукой, а здоровенным бадыльем свежей крапивы. Лёха, наш негласный лидер, вырывал самую высокую и устрашающую травину с корнем, любезно оборачивал ее в бумагу или пакет и вручал мне, чтобы следующие полчаса я, балдея от безнаказанности, могла гонять мальчишек и жалить все неприкрытые одеждой участки кожи.

А ещё мы играли в войнушку: делились на команды, прятались по двору и расстреливали друг друга из деревянных автоматов, которые мастерил для всей компании всё тот же Леха.

И я не лила слезы, стоя вместе со всеми у стены с оттопыренной задницей в ожидании, когда по этой самой части тела со всей дури прилетит мяч. Таковы правила игры "Выжигало от стены", и я терпела наравне со всеми. Единственное, что выводило меня из себя, это моя дворовая кличка. Анка — пулемётчица. Безобидное, но раздражающее прозвище придумал мне, кто бы вы думали? Да, Леха. Старшеклассник, авторитет среди нас, на пять лет старше и… с напрочь отсутствующими мозгами.

Хотя, признаться честно, была в моей жизни "до" (доандрюшинский период, я имею в виду) траурная страница, когда мне казалось, что я люблю этого клоуна Лёху. И даже пару раз что-то такое кричала ему вслед, едва поспевая на своем дряхлом велике за мощной и скоростной Камой.

Но всё это было детским увлечением, невинной симпатией в сравнении с тем океаном эмоций, что накрыл меня осенью тринадцатых именин. Тогда я впервые осмелилась сама заговорить с Андреем.

Шел конец сентября. Над городом, прогоняя прочь последние тёплые лучики бабьего лета, сгустились сальные свинцовые тучи. Дождь шёл уже третий день, и настроение папахена становилось всё мрачнее. Я задерживалась в школе допоздна или шла в гости к одноклассницам, лишь бы оттянуть час возвращения домой. И всё равно часами просиживала на своем подоконнике в подъезде, поджидая маму.

Я как раз переставляла диск Линкин парк, намереваясь включить мощную и будоражащую "Оцепенение", когда внизу лязгнула входная дверь и торопливые шаги понесли кого-то наверх. Не маму, это точно. Никогда она не приходила с четырнадцатичасовой смены, взлетая на четвертый этаж с энтузиазмом.

Андрей приближался ко мне бодрой рысью. На нем был вышарканный светло синий джинсовый костюм и сияющая белизной футболка. Волосы потемнели от дождя и слабо мерцали в тусклом электрическом свете. В руке он держал початую стеклянную бутылку кока-колы, и прежде, чем успел молвить своё коронное приветствие, я брякнула:

— Дашь попить?

Секунду его лицо выражало недоумение, затем оно сменилось ноткой весёлости.

Андрей опёрся локтем о подоконник, где уже сидела я, подобрав под себя ступни по-турецки, и протянул мне газировку.

— Ты не в ладах с родителями, малая? — спросил, смотря куда-то поверх моей макушки, пока я прикладываюсь к горлышку и пью маленькими глоточками.

— Скорее с одним из них, — ответила после недолгих раздумий. — А почему вы спросили?

Улыбнулся и посмотрел прямо в глаза, когда вернула напиток. Я уже упоминала, что у него необычный цвет радужки, насыщенный зелёный, но такого очень мягкого и теплого оттенка. Мне нравилось их изучать и подыскивать подходящее сравнение, хотя в большинстве случаев я старалась избегать чужого взгляда.

Поставил бутылку между своим локтем и моим коленом.

— Можешь обращаться на "ты", я не настолько взрослый, — сообщил, словно по секрету, и провёл подушечкой большого пальца по горлышку, будто стирая остатки моей слюны.

— А сколько ва… тебе?

— Двадцать восемь недавно стукнуло.

Мне почему-то послышалась горечь в его тоне.

— Мне казалось, ты старше.

На сей раз ответ дался легко, весь его вид, расслабленность позы и спокойный тон усмиряют волнение.

— Так похож на старого дяденьку?

И не дожидаясь ответа, спросил о моём возрасте. А взгляд вновь поднялся к моему лицу.

— Тринадцать, — будто извиняясь, пробормотала я.

— Вау, — присвистнул, — а мне казалось, ты гораздо старше.

И снова это необъяснимое сожаление в речи. Или это издёвка, ведь он вернул мне мою же реплику.

Интересно, если бы я повторила его же фразу насчёт старой тетеньки, это прозвучало уместно? Пока лихорадочно подыскивала тему для нового витка разговора, потому как совершенно не хотелось упускать такой чудесный шанс поговорить со взрослым и красивым мужчиной, было уже поздно. Андрей без лишних слов ушёл.

После того неуклюжего разговора за бутылкой колы, всё шло хуже некуда. Андрей практически не замечал меня, лишь изредка одаривал полуулыбкой и мчался по своим бандитским делам.

Мама, наконец, получила место на кондитерской фабрике, которое ждала несколько лет, устроилась в цех по изготовлению пряников сортировщицей на конвейер и перестала пропадать целыми днями. Теперь она трудилась посменно, день — ночь — сутки дома. У нее появилось много свободного времени, которое иногда мы проводили вместе за разговорами, мечтами, планами на будущее.