Чтение онлайн

– - Докажите.

– - Вот: а я и раньше не считал вас дураком!..

Дэнни заржал первый, вслед за ним и Сабборг вновь затряс пузом, только теперь живот колыхался вверх-вниз и без помощи пятерни.

– - Вряд ли мы с вами станем друзьями, ваше превосходительство, но думать о завтрашнем дне лучше и эффективнее совместно, нежели порознь. Ведь всем нам приходится думать о завтрашнем дне. Не правда ли?
– - Сабборг кивнул головой, все еще смеясь, но Дэнни показалось, что небольшие уши его словно бы подтянулись и еще плотнее прижались к круглому черепу.
– - Во всяком случае, поясняю свою мысль, нам стоит встречаться иногда и по поводам более серьезным, чем изучение внутривидовой грызни в клетке у очумевших грязных маргиналов.

– - Ну а кто против. Надо -- так надо. Только увольте меня на этих деловых встречах от контактов со всякими там мажордомами в ливрейных лампасах и прочими шуршащими жополизами...

– - А вы меня, -- подхватил понятый с полуслова Дэнни.
– - В следующий раз, ох, когда он еще будет, пригласите меня в свое логово, а? Никогда не видел вживую, своими глазами, как выглядит Контора в быту.

– - Валяйте, не обижу.

– - Вы намекаете насчет первых минут нашей сегодняшней встречи? Хочу загладить. Дружбу, повторяю, я не предлагаю, не в кино, однако готов вернуться к обсуждению вашего предложения насчет Арвид--Дэниел.

– - Хм, да что обсуждать-то, господин Доффер? Мне близко к полтиннику, вы тоже не мальчик. Это наш Адмирал клал с прибором на возраст и болезни и держится молодцом, всем нам на зависть... Что же касается имен и на "ты" -у нас с вами уже сложился стереотип за время первой беседы, а в зрелом возрасте стереотипы трудно ломать. С этической точки зрения вроде бы и нет проблем, но вот чисто технически... Странно как-то, вроде взрослые люди... Ну давайте попробуем. Кто первый начнет и как, собственно? У вас есть готовая инструкция на эту тему?

– - Сейчас я ее принесу, -- ухмыльнулся Дэнни и направился к бару, продолжая удивляться про себя, как он раньше не рассмотрел за этим кабаньим рылом гибкого и сильного ума.

Закончилось восстановление зоны аккурат перед праздником. Ни о каком концерте и речи уже не шло: сидельцы все еще намертво были вмурованы в бараки, только и таскали, что в шизо и на следствие; зонное начальство с печальным свистом улетело со своих постов на новые места службы, кто с "неполным служебным соответствием", кто с понижением в звании и должности. Удержался лишь начальник хозчасти, неблизкий родственник генерал-губернатора округа, но и ему теперь предстояло заново акклиматизироваться в служебной среде, в которой он оставался единственным высокопоставленным старожилом.

Но время шло, и жизнь постепенно налаживалась: вновь заработали цеха, через вольняшек и унтеров сначала тоненьким ручейком, а спустя пару месяцев, когда ослаб аварийный шмон-режим, полновесной рекой потекли запрещенные радости: курево, алкоголь, чаек, сахар, деньги, письма, радиоприемники, порнуха... Геку пришлось передать часть связей и полномочий подручным, поскольку его новое положение требовало иного рода усилий и занимало все его время.

Он побожился прилюдно и исполнил. Он стер с лица земли мощное осиное гнездо скуржавых, один из важнейших бастионов их "пробы". Проклятие "де-факто" перестало существовать; любой правильный нетак, либо ржавый, мог отныне без голодовок и саморезов подниматься на зону, не опасаясь за свою жизнь (или честь). С "де-юре" вопрос был посложнее, поскольку авторитеты золотой пробы пока еще не приняли вердикта и не разослали соответствующих маляв.

В том-то и состоял один из самых сложных и тонких моментов существования Гека в здешнем мире зазеркальных понятий и неписаных эдиктов. Он знал для себя, что его "проба" -- высшая, но уж больно мала она была -- в сам-один -- и не имела законных перспектив на возрождение. Стало быть, от взаимодействия со ржавыми, наиболее близкими по духу и понятиям урками, было не уйти. Но признать их верховенство или хотя бы ассимилироваться с ними Гек не желал -- он выше, и все тут.

Рассчитывать на легкое признание этого факта со стороны ржавых не приходилось, но и воевать с ними нельзя, да и незачем -- просто получится еще одна смута и брожение и беспредел... Как быть? Гек думал.

Может быть, ему бы стало полегче, узнай он, что и ржавые попали почти в аналогичное положение по отношению к нему. Все зоны юго-востока и выше были переполнены слухами о случившемся на двадцать шестом спецу. Времена Большой Рвакли, казалось бы, канувшей в седую вечность, возвращались во всем своем страшном величии. Триста псов, погибших в одночасье, -- и в самом деле очень уж круто, а рассказы, идущие от этапа к этапу, от зоны к зоне, приумножали сей результат до тысяч. Все, кто хотя бы мимолетно видел легендарного Ларея -- на этапе ли, в камере, сейчас или в прошлом -- становились желанными рассказчиками. И любой жест его, любое слово и действие, задним числом позлащаемое недавними подвигами, наполнялось глубоким смыслом и значением. Лунь и раньше докладывал ржавым -- как он выглядит, как держится и что излагает, но теперь он мог не обращать внимание на скепсис золотых авторитетов, ибо авторитет человека, бесстрашного и безупречного в своих понятиях, который приблизил его к себе и относился к нему, простому нетаку, с уважением -- в его глазах и в глазах любого правильного сидельца весил теперь не меньше целой сходки ржавых. Бабилонский "Пентагон" давно уже почернел усилиями того же Ларея, и хотя подтвержденные урки все еще туда не ходили дальше предвариловки, но нетакам был в "Пентагоне" полный зеленый свет и уважение, если по заслугам. И там помнили Ларея и чтили его первым в самых почетных тюремных святцах... Как ни цеплялись ржавые, как бы ни хмыкали, но придраться к словам и поступкам Ларея -- не могли. Более того, жесткость и непримиримая верность Ларея старинным "идеям", отныне широко известная в пределах царства-за-колючкой, на этом фоне превращала самих ржавых в вольнодумцев и неженок.

Лунь в сотый и тысячный раз сдержанно подтверждал: да, это его подушка, да, как тебя сейчас -- вместе кушали... поначалу страшно, а... потом -тоже, только по-другому...

Как бы то ни было, но Луня, проверенного нетака по третьей ходке, возвели -- приняли в "пробу" на очередном сходняке. Золотые рассчитывали таким образом сохранить влияние и удерживать молодых авторитетов в своей пробе, черпая через них свежую кровь и силу, столь необходимые в бесконечной битве под угрюмым тюремным солнцем. Да, если бы Гек знал об этом, то не удержался бы от улыбки: это отвечало его планам на будущее и хоть немного, но упрощало важнейшую из задач: найти точку опоры в существующей пробе, а не ковать новую. И то, что его персонально приговорили к мученической смерти на всех скуржавых сходках страны, -- ни в какой степени его не колыхало: попадись он им -- без приговора разорвут.

А тут грянул высочайший Указ от Господина Президента: долгожданная амнистия и кое-что еще. Амнистия, стараниями Сабборга, почти восстановившего прежнюю степень Адмиральского благоволения, коснулась немногих -женщин-матерей, малолеток-первосрочников, мелких правонарушителей, погоревших лягавых всех мастей, военнослужащих... Профессиональный же уголовный мир не получил в этом смысле ничего. Сабборг хотел как лучше, по принципу: сел -- досиживай, но забыл в служебном раже, что лишает своих "цепных" присных, служителей решетки, сильнейших рычагов влияния на сидельцев. На зонах, прежде вполне благополучных, где администрация поставила "на путь исправления" и под свой контроль всю неформальную знать, ЧП посыпались как горох: драки, побеги, голодовки -- все то, что раньше было уделом черных урочьих зон. Однако было в указе и пресловутое "кое-что еще", а именно: отмена локальных ограждений в жилых и промышленных зонах мест лишения свободы. До некоторой степени это ослабило напряжение для тех, кто сидел и не ждал милостей от великого праздника: дышать стало легче, и общаться, и держаться, и вообще...

Местные зонные власти всеми правдами и неправдами пытались сохранить сидельческий быт в прежних, уже невидимых границах, но дело было сделано -ветер не воротишь...

С полгода, не меньше, прошло со времени победы, пока на зону поднялся первый нетачий этап. Пусть и небольшой, в шесть рыл, но прецедент был создан: так еще одна зона "официально" стала черной.

Гек по-прежнему жил в своем четвертом бараке, но перенес резиденцию в противоположный правый торец -- а то привыкают люди к рутине, случайную близость к оазису принимают за положенную природой данность, ленятся, не поспевают за изменениями... Всем хочется поближе к трону держаться -началось массовое переселение и подспудная тусовка по принципу: кто выше -тот ближе. Наружная часть правого торца барака к тому же стояла прямо под лучами прожектора и хорошо просматривалась с вышек -- мало ли кто затеет недоброе, ну, к примеру, захочет добраться до Ларея с помощью взрывчатки или подкопа... Так пусть "попки" на вышках и правильному делу послужат, охраняют то, что должны охранять.

Порядок, принятый ранее в трех бараках, Гек распространил на всю зону. Его беспощадность к отступникам попригнула все недовольные головы, но само недовольство не остановила. Люди шептались в курилках и закутках, кляли его на все корки (с оглядкой), но -- что делать -- приспосабливались, жить-то надо. Однако основные сидельческие массы, не из числа борзых и деликвентных, почувствовали реальное облегчение: появился стабильный заработок, вполне божеские поборы (добровольно-принудительные пять процентов), установился жесткий, но всем понятный порядок взамен прежнему беспределу. Каждый трудила теперь знал, что может потребовать правды и справедливости у кого угодно и в поисках ее дойти хоть до самого Ларея, хотя и не всякому дано -- вот так запросто поговорить с верховным Паханом. Каждый нетак воочию мог видеть, как стремительно поднимаются в урочьей иерархии недавние товарищи, делом доказавшие ум, решительность и верность. Не ссы и не волчи, не мелочись и не крысятничай, сучье -- руби, перед псами не гнись. И однажды, сидишь такой в курилке, травишь с кентами на сон грядущий, а тут посыльный: Ларей приглашает к себе на вечерний чаек -- ух ты, в рот компот!..