Чтение онлайн

У Бычка умерла мать. Кум вызвал его и зачитал соответствующую телеграмму. Бычок рассказал об этом Геку нехотя и внешне спокойно. Гек посочувствовал, предложил коньяку (что он еще мог сделать?), но Бычок, поблагодарив, отказался. Весь вечер и весь следующий день он либо тихо сидел у себя на шконке, либо молча торчал в курилке. На третий день ему разрешили внеочередное свидание -- приехал отец. Гек видел их на вахте, когда его самого вели к адвокату (якобы по вновь открывшимся обстоятельствам дела). Отец Бычка был грузный зобастый старик, почти на голову выше сына; Гек цепко рассмотрел его и подивился, как у такого борова мог получиться такой мелкий сын -- "в мамашу небось...". Ох и крепко удивился бы Гек, кабы услышал разговор осиротевшего сына с овдовевшим отцом...

Тридцативосьмилетний холостяк Уильям Бонс, кадровый разведчик в чине капитана, был одним из тихих "светил" в ведомстве Муртеза--Доффера. Много лет он проработал в Штатах и Канаде на оперативной работе: крал секреты, вербовал, "подчищал"... В одной из командировок он отследил и анонимно "заложил" агента внутренней контрразведки (тогда еще оба ведомства не слиплись в мощной руке Дэнни). Свои прознали, но замяли, поскольку все же агент был малозначащей мелочью из местных жителей и работал "вслепую". Через годы, при объединении, все вскрылось, и в личном деле Бонса появилось "клеймо", а большая звездочка рассыпалась на четыре помельче. Карьера отныне не касалась Бонса, несмотря на его общепризнанные в узких кругах таланты и знания. А ведь ему полтора-два шага оставалось до заветной, давно обещанной посольской резидентуры в Британии -- мечты всей его служебной жизни. Всем известно, что Бонс был страстным англоманом и столь же страстным ненавистником творчества английского писателя Стивенсона, из-за которого он получил оперативный псевдоним "Морской волк", а от коллег обидную кличку "Пьяный Билли". И вот, после нескольких лет канцелярского небытия, сам Муртез вызвал его под светлейшие очи, предложив шанс! Работа предстояла необычная: в течение неопределенного времени, от недели до трех-четырех лет, это как получится, ему предстояло жить внедренным в уголовную среду с легендой уголовника. Основная цель -- пасти, желательно с близкого расстояния, некоего Стивена Ларея, матерого урку с неведомым прошлым. Если Ларей, паче чаяния, помрет, то задание видоизменится или прекратится вовсе. Если же не помрет -- следить, наблюдать, изучать, докладывать. Анализировать. Не разучился еще? Если -- вовсе не обязательно, это сразу подчеркивается -- если работа даст интересные результаты... ха... сам бы хотел знать -- какие... Тогда будет полное прощение, чин подполковника, дальнейшая перспектива и загранка в логово злейшего врага на берегу батюшки-Темза... Если же нет -- то... Сам понимаешь...

И Уильям Бонс согласился. Профессиональные навыки в нем не угасли, а напротив, казалось, набрались сил и огня после вынужденного простоя: Бонс запоем штудировал жаргон, порядки в тюрьмах и зонах, где он якобы сиживал, запоминал сотни фотографий и характеристик, учил наизусть блатные песни, несколько раз подсаживался в камеры и транзитом на зоны, чтобы на месте прочувствовать среду. Детдомовец -- он многое из своего прошлого узнавал в нравах и обычаях тюрьмы; вспоминать было, конечно, муторно, но привыкалось легче. Наколок решили не ставить, но потом все же спецы из "внутренних", внедренных в "Контору", накололи на предплечье нейтральный якорь (внутренне пребывая в бессильном бешенстве, Уильям предполагал, что это хохмит кто-нибудь из зловредных коллег, несмотря на заверения Муртеза в том, что об операции знает крайне ограниченный круг лиц, с ним лично не знакомых).

Внедрение прошло на редкость удачно. Бонс уже не трепетал разоблачения, разговаривая, решая, обсуждая... Он вошел в роль. Во избежание засветки всякие контакты с местным оперсоставом исключались, равно как и шифрованные послания. Муртез обещал, что организацию контактов возьмет на себя, только чтобы работал, дорогуша! Обещан также был полный правовой иммунитет за все деяния, необходимые по его роли. С наркотиками и убийствами лучше не перебарщивать. Но если надо...

На роль отца был выбран полковник "Службы" в отставке, пенсионер, дока и остроумец. "Дал" его сам Доффер, втихомолку от Адмирала прибегающий к помощи отставленных от Службы толковых старых кадров, только тем и виноватых перед Родиной, что они жили-жили, а теперь вот -- состарились...

Старик сообщил, что родители (приемные) живы-здоровы, сын опять в командировке и регулярно шлет открытки, что за его "успехами" следят в официальном порядке, по сводкам и стукбеседам, что ему пока личная благодарность от М...

Настал черед Бонса-Бычка докладывать о своем житье-бытье, а рассказать -- было о чем. Предыдущие "траурные" двое суток Бонс мысленно составлял и поправлял отчет, с тем чтобы он был полным, но без ненужной лирики. Он четко и точно рассказал "изнутри" о положении дел на зоне и о расстановке сил. Доложил и о предполагаемой коррупции среди офицеров зоны, о нравах сидельцев в условиях "локалки". После этого перешел, как он хорошо понимал, к главному: к личности своего главаря -- Ларея. Вскользь он упомянул и о слухах, легендах, шелестящих вокруг него, но задерживаться на этом не стал, чтобы сэкономить время и память старика (никаких записей, никакой техники). Из его наблюдений выходило, что Ларей -- урка старого закала. Физически все еще мощный, "реактивный", с отличной памятью. Авторитарен, рационально жесток, умен, рассудителен, относительно образован. Иностранных языков, по-видимому, не знает, но иногда употребляет латинские афоризмы и поговорки. При всей авторитарности -- любит выслушать собеседника, но при этом ничем не выявляет эмоционального отношения к услышанному. Придерживается архаичных тюремных норм и правил, которые исповедует сам и обязует к этому других. В натуральных потребностях весьма скромен. Умеет ладить с людьми и наводить на них свое влияние. Очень скрытен: контакты с волей носят регулярный и обширный характер, но никто ничего, кроме него самого, точно не знает. Прошлое скрывает, упоминает только то, что знают официальные органы. По их "понятиям" это разрешается. В "понятиях" -- он очень близок к группировке уголовников так называемой "золотой пробы", но отрицает свою к ней принадлежность. Отрицание не носит "подчиненного" характера, напротив, отзывается о них как бы сверху (Бонс замолчал здесь, глядя в глаза своему "визави", и тот понимающе кивнул: высочайший запрет на термин "Большие Ваны" еще никто не отменял, и оба это знали). Пользуется гигантским авторитетом среди сидельцев: его ощутимо боятся даже ближайшие к нему, но уважают за "справедливость" и паханскую хватку. По слухам, похоже -- достоверным, на воле он занимает, или занимал, высокое место в преступной иерархии Бабилона-города, не исключено, что и за его пределами. Положение на зоне тем не менее шаткое -- почти вся она, за исключением двух локальных отрядов (бараков), под контролем у враждебной преступной группировки, самоназвание "Серебро". Администрация "благоволит" скорее к ней, нежели к группировке Ларея, но, по слухам опять же, ведет себя пассивно, как бы не замечая взрывоопасности обстановки.

Ларей не пьет и не курит, равнодушен к чифирю, запретил наркотики и рауш-токсикаты. Брезгует половыми контактами с педерастами (для себя Бонс также решил эту проблему иначе), в карты играет редко и без азарта, не суеверен и не религиозен...

Бонс мог бы рассказывать бесконечно: его, крутого профессионала "смежной" в чем-то специальности, завораживала личность "подопечного". Завораживала и привлекала самобытностью и силой. По характеру наводящих вопросов он уловил направление начальственного интереса, но нет -- никакой профессиональной "школы" нет, это не спецслужба иного государства. Манера общения, выстраивания отношений, система обработки чужого мнения -- плоть от плоти местного мира, от сохи, такое не подделать. Сам Бонс потому и не засветился, что ему не было нужды лезть на первые роли, когда личные качества и повадки всегда на виду. И то Ларей очень странно иной раз на него поглядывает: нет-нет, да и щупанет насчет опыта, семьи... То бицепс ткнет невзначай, то на почерк внимание обратит... Храни Господь -- засыпаться перед ним! Что растерзает -- нет сомнений ни малейших, акула милосерднее бывает... Но ведь и... Черт побери! Перед самим собой-то можно быть честным: стыдно будет перед этими отбросами -- вместе жили, ели-пили, дрались... Ты стукач, а они нет...

Но об этих извращенных угрызениях совести Бычок, разумеется, не докладывал...

– - Слабости, пороки? Нету, что ли?

Бонс крепко задумался при этом естественном и обязательном вопросе. Отсутствие интереса к нормальной жизни, постоянное стремление к резне и крови -- это ведь тоже пороки. Но необходимо другое -- требуются рычаги влияния, которые дает знание слабых мест в характере...

– - Любит читать.

– - ?..

– - Да. Это, наверное, звучит очень смешно, я понимаю...
– - Бонс всосал глубочайшую затяжку и нервно пригасил сигарету.
– - На воле я бы замучался такого вербовать, а ведь неумехой никогда не был. Но по тому, что он читает, можно в конце концов определить его внутренний мир, диапазон интересов... Но и формуляром в тюремной библиотеке не отделаться -- годы надо рядом находиться, чтобы отследить для нас полезное в том мусоре, который он читает, а значит, и впитывает, а потом выделяет наружу. Есть у него и другие слабости, несомненно, да я их пока не вскрыл. Очень уж сторожится мужик...

– - Твой отчет больше на дифирамб похож, Уил... Не замечал сам?

– - Пожалуй, если при этом не знать, что он подонок. Но и тип не ординарный. Если генерал на годы определил не самого худшего офицера Службы в соглядатаи к уголовнику, то значит, он того стоит.

– - Это не его мы на вахте видели?

– - Его самого.

– - Я так и понял -- личное дело его смотрел... Ну, тебе виднее тут, на месте. Я все запомнил, не волнуйся, маразм еще не грянул... Да, жалование тебе идет майорское, двойное, плюс внеурочные за выходные-то дни. И стаж соответственный -- год за три. Не зарежут -- поживешь. Ты вот что, посоветовать хочу... Можешь записать совет на бумажке и снести в сортир, если не примешь: обрабатывай окружение, ищи друзей, шутов, фаворитов или сам вотрись. Баб нету, мужики становятся сентиментальнее, выдумывают себе женскую верность, мужскую дружбу и так далее... Дрочишь?

– - Твое какое дело.

– - Ответил. Нечто аналогичное и с душой происходит -- потребность излиться, поделиться, чтобы не потекло из ушей. На свободе проще -- и жена, и семья...

– - Ему не положена семья.

– - Не фыркай, ты же понимаешь, о чем я толкую... Человек -биологически задан как стадное животное, иное -- противоестественно...

– - Ладно, ты прав, прав. Я ведь и сам в этом направлении думаю... Да справимся, не впервой... Только со связью поаккуратнее, они здесь -- не лохи.

– - Не -- кто?

– - Местный жаргон. Не дураки и не растяпы.

– - Акклиматизировался, да?.. Еще вопросы, просьбы?

– - Не имею.

– - Ну, тогда прощаться пора. Что увидел -- доложу. Больше -- хорошего, если тебе интересно знать. Генерал въедливый такой, впечатления будет слушать, не только факты... Моя старуха настряпала по этому случаю, возьми с собой. Все проверено по канонам, ничего лишнего и незаконного. Скажешь -- от тетки Фелиции, сестры отца. Бери, она вкусно готовит. Видишь -- какое через нее пузо наедено... Давай лапу -- и успехов тебе!..

На зоне миновал год. Гек раздваивался на тактику и стратегию: приходилось выстраивать каждый день, решая бесчисленное множество проблем по зоне и вне ее, а также прокладывать курс на месяцы вперед.

Ушастый, Арбуз, Сторож и Гнедые действовали здесь вахтовым методом, сменяя друг друга, а Фант торчал почти постоянно, отлучаясь в Бабилон лишь за техническими надобностями. Парень, поощряемый в записках похвалами шефа, явно задумал поставить под тотальный следящий колпак всю крупную и мелкую городскую знать. Он подстригся, стал одеваться прилично, чтобы не привлекать внимание окружающих, а числился инженером-ремонтником в мелкой фирме-филиале из хозяйства Тони Сторожа.