Чтение онлайн

– - Абстрактно -- да. А конкретно -- пока не очень.

– - Держи конкретику. Я отношусь к тебе гораздо лучше, чем к... Ну, одному из Гнедых, например. И ты это знаешь, как я заметил. Но это вовсе не значит, что я прощу тебе любой косяк. И если ты будешь это понимать, то и вероятность косяка уменьшится, и я для тебя буду менее неприятен, как это ни парадоксально. Все, вали. На досуге додумаешь...

Ржавые... Все эти годы Гек терпеливо ждал и все-таки дождался удобной ситуации. Новые времена меняли мир по обе стороны решетки, подстраивая под себя людей, их обычаи и законы. Экономика страны Бабилон, визжа и скрипя на каждом околодворцовом повороте, тем не менее набирала ход. Несмотря на все усилия чиновничье-генеральской когорты, стоящей у руля, жизнь брала свое: стало больше свободы в делах, контактов с остальной цивилизацией, реальных денег на руках у населения. Золотой дождь просыпался и на гангстерские группировки, и на деловых людей, и на чиновников. Хватило даже на формирование так называемого среднего класса. Урочий мир поначалу прошел мимо новых веяний, грабя и воруя по прежним образцам, но ветры перемен достали и этот заповедник былого. Все чаще в места заключения попадали уголовники новой формации -- гангстера. Денег у них было полно, амбиции хлестали через край, привычка решать дело быстро и с кровью никуда не делась -- пошли конфликты и разборки. Первыми сориентировались скуржавые, где таской, а где лаской подгребая к себе новых мальчиков. И сразу это почувствовалось: их позиции укрепились на воле и на зонах. Правда, благодаря усилиям Кромешника благополучие их оказалось непрочным: рассыпались крупнейшие скуржавые бастионы -- 26-й спец и "Аргентина", да и в других местах рвакля пошла весьма резво и не в пользу скуржавых, но их опыт был замечен и перенят доминирующей уголовной пробой страны -- золотыми, или, как их обычно называли, -- ржавыми. Все чаще крупные гангстерские шайки на воле попадали под протекторат ржавых урок, исправно отстегивая им "на общак" долю прибылей. А это были весьма крупные суммы, налетами таких не заработать и в трамвае не украсть. Урки -- тоже люди, кому не хочется гулять по кабакам на размер души, не глядя в прейскуранты, раскатывать в роскошных лимузинах с шикарными шлюхами, снимать дорогие номера в гостиницах на любых курортах планеты? И многие ржавые не удержались от соблазна -- зажили широко и с песнями. Уже прошли в крупных городах локальные сходняки, где урки сами себе разрешили иметь семью и собственность, в виде домов, автомобилей и долевого участия в фирмах. Появились и "недоспелки", богатые гангстера-уголовники, возведенные в "пробу" без соответствующего горнила в виде многолетних отсидок и зонных битв за авторитет.

Но за колючей проволокой все еще царила старая урочья генерация, которой вовсе не были по душе нравы новых ребятишек и их привязанность к большим деньгам и сытной жизни. Назревал раскол, где одни урки с презрением относились к образу действий других. Именно этой ситуацией Гек и воспользовался. Правильные урки Сюзеренского централа сообща пустили на зоны маляву, в которой жестко осудили недоспелков и тех, кто, видимо за большие "бабки", давал им рекомендации. Обновленные же, к этому времени набравшие множество влиятельных сторонников, издали контрмаляву, в которой ставили под сомнение дееспособность авторитетнейших, но оторванных от действительности урок старого образца... Гек разослал по зонам свою.

"...а в нашем Доме порядки должны быть одни для всех. Благо арестантское должно помогать людям, а не б...м обоих полов. Дельфинчика знаю не понаслышке и его суждениям верю. И Слон и Лунь -- только хорошее могу о них сказать, поскольку их понятия правильны, без гнили. А что касается деятелей типа Амазоны, Торча, Полуторного Фила -- я таких урок не знаю и их язычки для меня -- звук пустой. Баклажан, отсидевший два года за хулиганку, -- это еще не урка, нет. И в наших краях, и на воле никто еще не слыхивал, что доброго сделали они для Дома, кого они обогрели и кому помогли. Пусть поднимутся к нам да покажут себя, чем они от скуржавых или от меди отличаются, тогда и поговорим. А обывателей пугать, да газетчикам позировать -- любой дурак сумеет.

Бродягам на Крытую Маму персональный привет.

Стивен Ларей".

Слово Кромешника хоть и не поставило точку в идеологическом споре, но обеспечило значительный перевес уркам старого зонного уклада, что те не понимать не могли. Кое-кто из них пытался все же поставить вопрос о последнем Ван -- де, мол, надо вызвать его на правилку, да пусть объяснится и докажет, да еще надо посмотреть, какой он там Ван... Но это так, вяло и для понта: любой урка знал, что неподсуден, пока ему не "предъявят" его товарищи и не докажут это на сходняке, в присутствии всех. А за Лареем никто не знал никаких огрехов, только фантастические небыли, а главное -- былины во славу арестантского мира. И на сходняк его не имеют права вызывать, поскольку он -- другой пробы, причем высшей. А он, в свою очередь, имеет право не отвечать на их предъявы, но не имеет права голоса на их сходняках, хотя присутствовать и советовать может, если общество разрешит. И новые правила он устанавливать не может, поскольку не бывает сходки из одного человека, а других Ванов нет на белом свете, и новые не появятся. Зато он может оспорить и не признать эдикты ржавой сходки, поскольку его сан дает ему пожизненное право и обязанность -- хранить, толковать и держать в чистоте заветы арестантского мира, сформированные многими поколениями сидельцев страны Бабилон.

Теоретически можно было бы объявить его самозванцем, но позориться подобной гнилухой, а вдобавок ссориться с признавшими его Дельфинчиком, Лунем, Ширкой и другими столпами уголовного мира, стариками и молодежью, не говоря уже о самом Кромешнике и его людях -- желающих не нашлось.

Кстати, в ту же пору он встретился и навсегда попрощался с Чомбе. Ему пришлось для этого побывать в межзонной больничке, где Чомбе в свои сорок неполных лет умирал от туберкулеза. Гек организовал для него и себя отдельную палату и ночью открылся ему. Полуслепой Чомбе все не мог поверить, что сказочный Кромешник и Гек-Малек -- это одно и то же, долго трогал лицо Гека, а потом тихо заплакал... Проговорили всю ночь. Наутро Чомбе попил через силу чаю, обнял Гека и попросил оставить его одного: "...сам уйду, что мучиться. Не хочу, чтобы кто-то видел, да и псам на тебя зацепки не будет...". Гек в последний раз стиснул друга за худые плечи и отчалил. В тот же вечер Чомбе вскрыл себе вены на руках и ногах. Последствий ни для кого не было -- все равно он был сактирован подчистую и не принадлежал в тот момент ни одному земному ведомству. Но дело свое он сделал: перед смертью послал маляву, в которой также признавал и поддерживал Ларея. А его голос очень много значил для правильных урок.

Потребность в мирном сосуществовании и взаимодействии, таким образом, становилась неизбежной, оставалось только выработать соответствующие правила, но и этого не понадобилось: де-факто они уже сложились и не противоречили арестантскому уложению и законам обеих проб.

Так уж случилось, что невероятные легенды о последнем Ване получили еще одно подтверждение. Причиной послужило принятое когда-то Геком лицо Джеза Тинера и архивы, им же захваченные во время побега и осевшие в секретном логове Ванов. Ржавые решили снять свое проклятие, распечатать "Эльдорадо", послав для этой цели одного из своих старейшин, Ричи Самоеда. Эту кликуху он получил за то, что в молодости, сидя на той, еще "доатомной" зоне, проиграл в карты левое ухо, сам его отрезал и якобы съел. (На самом деле он закопал его недалеко от колючки за бараком, похоронил, так сказать, но неизвестно кем пущенная шутка прижилась, и Ричи уже никому ничего не мог доказать. А ведь его и прихватили той ночью, сразу после "похорон", и ухо злополучное нашли, иначе тянуть бы ему три добавочных года за попытку к побегу, но тщетно -- съел он свое ухо и погоняло поменял: был Дымок, а стал Самоед. С этой кличкой его и в пробу возвели.)

Ричи прибыл не один, с ним вместе причалили к берегу "Эльдорадо" еще трое полноправных ржавых урок, а с ними пристяжь, четверо подающих надежды нетаков. Кроме Самоеда, все они были молоды, от двадцати с небольшим до тридцати, в то время как Самоед давно уже разменял седьмой десяток. Он был не по-стариковски шустр и отличался цепким и жестоким умом. Миновали те времена, когда он сам махал пером в кровавых разборках, но и сегодня по его слову на правильных зонах молодежь вершила суд и расправу. Теперь же он без робости и с большим интересом ждал встречи с Лареем-Кромешником: слишком много о нем болтают, так ли он хорош будет при ознакомительном базаре с ним, с Ричи Самоедом, который протоптал все зоны и этапы великой Родины и повидал на своем веку не меньше самого Дельфинчика? В плохом раскладе можно, конечно, и в вечную мерзлоту нырнуть от щедрот Кромешника, но Ричи почти привык к смерти -- уж очень часто он видел ее рядом. Ребят жалко, но на то и риск -- урки все-таки, не фраты укропные. Остальные побаивались предстоящего рандеву, хотя виду, понятное дело, не подавали.

Вот и четвертый барак. Верзила со здоровенным шрамом через нос заглянул в каптерку, бормотнул туда, обернулся и осклабился: "Ждем. Добро пожаловать".

Пристяжь осталась ждать, когда позовут, снаружи, а золотые вошли...

Яхмед, Тиль и Косой клялись и божились потом, что Самоед словно дури насосался: сам белый, как труп у зимней вахты, челюсть отвисла, а изо рта только слюни капают и блеяние идет: не человек -- абсолютный маразм, в натуре.

– - Здорово, урки! Ричи Самоеда узнал, остальных пока нет, извиняйте. Чай вскипел, сейчас познакомимся, и все к столу... Ричи, что с тобой? Валидолу, может быть?..

– - Джез... Ты ли это... Ты?..
– - Ричи выдавливал из себя слова, губы прыгали, не слушались, выцветшие глазки, застланные сереньким безумием, таращились на Гека.

(Гек заранее получил кое-какую информацию о вновь прибывших, но Ричи Самоеда вспомнил еще по архивам, которые вызубрил без малого наизусть. Вот и пригодилось. Надо же, он меня за Тинера принял... Ну-ну...)

– - Очумел ты, старина. Ларей меня зовут. Достань давно уже припухает за небесным Хозяином, с тех пор как ты еще Дымком ходил... Не путай никого и не брякай что ни попадя. Ты меня понял?
– - И видя, что потрясенный Самоед все еще молчит, пояснил окружающим: -- Внешность у меня нехарактерная, как бы на всех похожая, меня часто и путают... Ну что молчишь, Ричи, осознал свою ошибку?

– - Как скажешь... Откуда же тогда про Дымка знаешь?
– - Самоед взял себя в руки, но все еще не мог отдышаться.

– - А кто же тебя не знает? Говорят -- сам не бывал -- в лягавском музее бабилонском твое ухо экспонатом на стенде лежит, все в глине до сих пор. Слышал об этом, нет?

– - Пусть себе лежит, если правда.
– - Мысли у Ричи крутились с ураганной скоростью: и про ухо недаром ляпнул, маяки кидает... Шутит... Он ведь был тогда в бараке и знает, что уха я не ел... Это он! Точно -- он! Сколько лет прошло, и все мимо него -- чика-в-чику такой же... (Отличия, видимо, были, но под тяжестью сорока прошедших лет разгладились в оглушенном сознании Самоеда. Достань был его паханом, пусть и не близким, но с одной зоны... И голос вроде тот же, и повадки... Всегда был легок на расправу...) Вспомнился страх, который испытывали они, желторотые молодые урки, перед грозными и всемогущими Ванами. Вспомнился и уже не проходил: как не было этих десятилетий, вновь перед ним высился пахан, один из великих в заколючном мире...

– - Представьтесь, ребята, -- простецки и не совсем по правилам предложил Гек, -- а я вам уже назвался. Но повторю: Стивен Ларей.
– - И добавил в сторону Самоеда: -- Можешь называть меня Стив.

Молодые урки не совсем понимали, что стряслось с Ричи, что он увидел такое странное и на что намекал... Вразнобой представились. Видя, что Самоед вцепился в ладонь Кромешника обеими руками, преодолели замешательство и на рукопожатие ответили -- все вроде бы нормально... Что с Самоедом стряслось?..