Чтение онлайн

— Тебе пришлось заплатить, — прищуривается Кира и качает головой вверх-вниз, осматривая комнату. — Ты видимо не заметил, что нас в отношениях было двое. Было. Понял? Ты закончил эти отношения. И ты…

— Ничего я не заканчивал, — рычит он от досады. — Что закончилось? Что я не звонил неделю, не виделись? И это все? Ты что, ждала, когда они уже закончатся! Я не знал, что меня ждет завтра. Ты вообще не должна была быть втянутой в это все. Тогда, в машине… Я не досмотрел это.

— Одно сообщение. Достаточно было одного сообщения.

Он молчит, и она растирает лицо обеими ладонями. Когда его громоздкое тело, как на инстинкте, поддается вперед, Кира отскакивает. Предупреждает не приближаться вытянутой рукой.

Взбешенный и неуклюжий, он заметным усилием воли старается утихомирить самого себя. Ее тело так и рвется к нему, по привычке, и Кира вынуждена отступить еще назад.

— Достаточно? — горько морщится Роман. — Достаточно было бы? Ты веревки из меня вьешь. Я на пороховой бочке живу. Я каждую минуту только и думаю, что может с тобой приключиться. Ты сказала, что не хочешь больше меня слушать. И я. Не смотрел. Твой телефон. И я. Все равно. Не давил на тебя. Ты имеешь хоть малейшее представление, чего это мне стоило?

— Ты поставил охрану мне тогда. Да ты всего в конечном итоге добился, что хотел. Я живу твоей жизнью! Жила! А потом ты отбросил меня. Как игрушку!

— Тогда что ты здесь делаешь, если я отбросил тебя? Тебя вел лучший наемник страны. Лучший наемник континента! Я хотел, чтобы Кулак увидел демонстративный вывод тебя из ситуации. Этот язык ему понятен.

— Ты — трус, — произносит Кира медленно, поворачиваясь к столу обратно, как в гуще тумана. — Ты промолчал, потому что струсил. Твоя гордость тебе дороже, чем… Можешь убить меня после этого. Злись. Буянь. Какая теперь разница. Ты… сделал мне… ты сделал мне… сделал мне…

Она пытается сказать это слово, но каждый раз, оборот за оборотом, возвращается к началу. Укрывает горло рукой — будто поможет.

Из глубины, из комка рванных ран, из месива страха и одиночества, рвутся наружу всхлипы. Словно ее сейчас и впрямь вырвет плачем.

Бросается она в уборную, сломя голову, и Карелин срывается с места сразу же за ней.

В спасительной темноте можно зажать голову между ладоней. Она хапает и хапает кислород, чаще и чаще.

Он врубает свет, и она вскрикивает.

— Нет! Выключи! Оставь меня.

Мгновенная темнота помогает поднести заклинившую дерганьем руку ко рту.

— Кира, — хрипит он так измученно, что она качает и качает головой, не желая слушать, — я не знаю, что случится дальше. Но я никогда так не сделаю больше. Я придумаю что-то до критической ситуации. Пожалуйста, развернись ко мне. Ну повернись ко мне. Я не могу жить без тебя.

Осторожный шаг в свою сторону она воспринимает с протестным мычанием. Уже и так развернулась, как попросил.

— Что с твоей рукой и твоей ногой? — старается внятно проговаривать Кира.

— По неосторожности. Неважно.

— Правду! — вырывается из горла крик. Что-то лопнуло — столь объемное и перетянутое — внутри нее, и больше сдерживаться невозможно. Потеряло смысл.

Можно различить, как он проводит рукой по лицу.

— Я выстрелил в них несколько раз.

Кира кусает плоть собственных пальцев, прижатых к губам. Только бы не издать ни звука. Ни звука.

Он старается сделать еще один шаг, и она дергается.

— Я все исправлю. Ты скажешь как — и я исправлю. Я струсил. Это правда. Холодная голова и твоя безопасность были дороже. Даже твоих чувств.

Он протягивает руку к ее ладони, сжимающей край раковины.

Когда Кира все равно сдвигается в сторону, подальше от мужчины, его рык заполняет крошечное помещение отчаяньем столь осязаемым, что на мгновение кажется комната светлеет. Словно темень испуганно расступается.

— Я не могу… так, — лепечет Кира. — Ты… ты принял решение, а меня как будто не существует. Наших отношений не существует. А потом… потом это случится снова. И я больше… Нет никаких гарантий…

— Я дам тебе любые гарантии.

Его голос дрожит. Как будто ему страшно.

Она судорожно отворачивает голову, когда Карелин все-таки окружает ее тело.

Ноги вжимают ее глубже в ящики под раковиной. Руки урывают прикосновения к ее плечам, локтям и волосами.

Дыхание, опьяневшее свободой, льнет к ее лицу.

— Не касайся меня, — шепчет она сокрушенно. Только словами может попытаться остановить это. Ее тело слушаться не станет. Слава богу, хоть какая-то ее часть парализована от прошлого переживания боли.

— Не могу, — даже в темноте он пытается заглянуть Кире в глаза, — я не могу. Я не могу жить без тебя.

— Ты приучил уже нас жить так. Я не могу… я не могу, чтобы ты касался меня. Мне нечем дышать.

Прислоняя лоб к ее виску, Роман покачивает головой.

— Я дам любые гарантии. Прости меня. Кира, прости меня. — Он выдыхает ей сначала в щеку, а потом прямо в губы. И она невольно вдыхает в тот же момент, забирая его воздух себе. — Прости меня за то, что я никогда не смогу тебя отпустить.

Кира отворачивает лицо снова, но рукой хватается за толстовку у его горла.

— Я не могу хотеть что-то, — говорит она потерянно. — Мы не подходим друг другу. Это и впрямь было ошибкой. Зачем ты стрелял в себя? Как… как мне жить с этим?

Он качает и качает головой, и каждое движение заставляет Киру поворачиваться следом.

— Когда закончится все, мы уедем, если захочешь. На вообще. Навсегда.

— Ты… я непригодна тебе здесь, значит? — задушено прорывается, кажется, прямо из легких. — Ты спрятать хочешь это все. Поэтому и бросил.

Цепляет он ее лицо пальцами яростно, но не больно. Насильно удерживает прямо. Тремор застывает у нее на подбородке и растворяется в его выдохе.

От жгучего холода внутри Кира теряет мотивацию сопротивляться.

— Блядь, о чем ты думаешь вообще? Да, я хочу спрятать тебя. От уродства и грязи. Моей. Не было никакой ошибки. Между нами. Пр-прикоснись ко мне. Ну посмотри на меня.

Она мычит, увиливая, и кусает губы до боли. Он гладит и гладит по волосам, как одержимый. Не отстраняясь от лица напротив ни на миллиметр. Упираясь лбом в переносицу.