Чтение онлайн

Попросил я в первый и последний раз путёвочку в Кисловодск, и поехали мы с Ниночкой в последний раз на Кавказ, потом в Сочи — 143 дня накопилось у меня отпускных! Нина уже уволилась и в Воркуту не вернулась, получила пенсию и гуд-бай. Я же вернулся в Воркуту, сдал дела, отослал в Питер книги, собрал, что забираю, отдал квартиру ДСПешнику, сдал «корочки», отметился в спецотделе, попрощался с начальством. Собрались все, кто не испугался, пришёл и Николай Иванович, капитан КГБ — мой тайный кум, поприветствовались. «Кто ж Вам про меня доложил?» Замяли этот вопрос. Дереча, хороший мужик, мир праху его, как-то во время моей встречи с ним у него в Горкоме показал по секрету мне моё досье «Меня из-за тебя могут отсюда живо попереть — посмотри, здесь чисто, жалоб нет, ничего ты не украл, не болтун, план выполнял, никого не изнасиловал, — не наш ты человек!» А на дворе уже 1978-й год и мне почти 50, пора на пенсию, стажа более чем достаточно, Нина свою пенсию уже получает, надо бы и мне свои северные 160 рэ оформлять, 5 лет пробежит очень скоро. Не знаю, как надо будет оформлять эту пенсию здесь и решаю пока что погулять чуток, а там, может, какую-нибудь и работёнку подыщем.

Приехав в Питер, я сразу же отправился в Гипрошахт отметиться и попрощаться и вдруг вижу там наших горняков, что должны быть в Афгане, а околачиваются здесь. Направились в Гипрочайку, что на углу Невского и канала. «Что стряслось, что вы возвратились не солоно хлебавши?» — «Там какой-то заварушкой запахло, и нам велели поскорей убираться, мы не знаем, чем это отзовётся здесь, но тебе получше сейчас слинять, пока это ещё возможно!». Поговорили — мы знали уголок вдалеке от жучков, не в первый раз здесь встречались, а стукача с нами не было.

Вернувшись в Гипрошахт, снова стал просить Главного включить в проект шахты ту дорогу и мост, уже, мол, и трассу пробили, и водопропускные трубы положили, и проектировщики готовы мост выдать — нужны деньги, но понял, что никому всё это не нужно, всё это я старался делать зря и меня поработать не пригласят.

Подъехал и в Водоканалпроект, пообщался с Гришей, главным инженером, попросил проследить за строительством плотины на Усе, пообещались переписываться…

И вот я дома, в Ленинграде, с оплаченным 143-дневным отпуском и свободен, свободен от мерзлоты, от свай, от проектов, от партийных и городских приказывателей — гуляй не хочу! Но погулял я недолго — больше прощался. Ведь кругом всё такое моё — и трамвайно-заячьё детство, игра в войну в Ботаническом, школа на улице Мира, куда первоклашек из дома 26/28 по Кировскому (в этом доме жил и Мироныч, пока его не убили, и мы, пока нас не переселили в правую башню на Льва Толстого) привозили на машинах, вопреки запрету РОНО, а на следующий, 1938-й, в нашем 2-а классе их вдруг стало вдвое меньше и они приходили пешком.

В нашем доме была киношка «Резец», потом её назвали «Арс», для нас вход в кино был через дворницкую — тётя Дуся с больной дочкой были «за нас», теперь там, оказалось, театр «Русская Антреприза имени Андрея Миронова». Речушка Карповка была без набережной с нашей стороны, одна трава, а теперь даже трамвай там пустили. Вода, все эти каналы, Мойки, Пряжки, Фонтанки, Малые и Большие Невки и могучая Нева с крепостью, Биржей, её мостами, Адмиралтейством, Зимним — сердце заходится от одного запаха этой воды. А Летний, где не раз мы с тобой и нашими друзьями проводили вечера… Поехали мы с Ниночкой на Острова, вышли к Заливу, стоим обнявшись и молчим, глаза полны слёз.

Ребятки и внученька уехали, остались пока только мы и Меля. Нина получила приглашение из Израиля от Анечки Гузик, спасибо! — Аня, знаменитая еврейская актриса, а фамилия по-нашему значит «пуговичка». Я в Нарве привожу в порядок документацию, готовлю наш домик к продаже. Очень грустно с ним расставаться. Потом поняли, что сделали это зря, надо было отдать его сестре — деньги эти от нас ушли, мошенники обдурили, обещали, что организуют обмен так, чтобы мы получили, приехав в Штаты, сумму в долларах. Люди эти прилично выглядели, и мы поверили, ну не дурачьё?! «Пригласили» в милицию — нигде не работаете, тунеядец, машину имеете — объяснитесь! «В отпуске я, — говорю, — вот справка, 143 рабочих дня». — «Другое дело, — уже повежливей, почти миролюбиво, — а где сейчас Ваша машина?» — «Вон, под вашими окнами». — «Слушай, — просят, — не сможешь ли подбросить нас в поликлинику, на Дворцовую?» И ещё раз «подбрасывал» их, когда приезжал за иностранными правами, теперь уже по домам. «Посмотрим, — говорят, — как ты водишь машину». Едем. «Глянь! Тебе даже дорогу уступают!» А как же, милиция же в салоне сидит. Видать, надо искать какую-нибудь работу, гулять больше нельзя!

Помог Игорёк, и я стал слесарем какого-то разряда на фабрике «Красный партизан», где делают гармошки, баяны и ещё какую-то музыку. Зовёт директор парторга. Заходит мужчина еврейской наружности. Директор советуется: «Вот хочет у нас поработать кем угодно до отъезда инженер, знает, что нам надо, — брать его?» — «Член партии?» — «Никак нет!» — «Тогда меня это не касается», — и ушёл. Фабрику эту переселяли с 5-й Красноармейской на юго-запад, аж за Кировский (Путиловский) завод. Заводу принадлежала стройконтора, что лепила эту фабрику на новом месте, а я стал представителем «Партизана», заказчиком, таким же, каким был в Воркуте. Нового для меня ничего: «беседы» со строителями, сидения на совещаниях, даже в Ленгорисполкоме. Волокиты поболе, да ещё и мзду за всё требуют. С заводским начальством Кировского я был знаком до того — завод должен был делать подъёмные машины для Воргашорской. Комбинат медь им левым путём — всё шло на оборонку — «обеспечил», а они, обнаглев, стали просить слесарей — рабочей силы не хватает! Привёз я им рабочих, устроил жильё; зарплату и командировочные они, ясно, получали у нас.

В ОВиРе мне сказали — знаем ваши фокусы! Слесарь нашёлся! Нужна справка с настоящей последней работы. Бегу в «Аэрофлот», лечу в Воркуту, прихожу в «свою» ДСП — народ сбежался, целуют, обнимают, плачут. Прошу отпечатать справку, что ко мне претензий нет, и заказать билет на поезд в Москву, самолёта боюсь — там надо паспорт показывать, могут задержать.

12 часов, обед, захожу в мой кабинет, Директор сидит за моим столом, на моём месте! Представляюсь, извиняюсь, что без особого предупреждения и в обеденное время. Он вскочил, засуетился, торопится на обед. Есть ли какие-нибудь претензии ко мне, спрашиваю, мне нужна срочно такая справка. Что Вы, всё отлично, даже прошлая переписка вся в полном порядке — легко работать! Ну раз нет претензий, тогда прошу Вас это подтвердить. И подаю ему заготовленное. Вижу, немножко мужик задёргался — КГБ тоже на обеде. Не волнуйтесь, говорю, здесь эту бумажку никто не увидит, я завтра уезжаю. Смотрю, подписывает! Прощаюсь радушно и бегом за такой же справкой для Нины в музыкальную школу. Уехать, правда, удалось только на третий день — ребята сказали, не было мест в спальных вагонах, веришь? Ночью позвонил начальник спецотдела — я не успел в своё время сдать топографию, карты для трассировки дороги на ту шахту, напрягся — «счастливого пути, желаю Вам удачи и завидую». Не вся эта сволота зверьё, попадаются среди этой стаи просто люди.

По дороге домой, в Москве, попрощался с родственниками, купил подарки, этюдник — подумал, там порисую. Дома всё кипит, Лёнька тоже уехал, сообщил из Нью-Йорка: ничего не берите, мебель здесь на улице подберёте, а всякого барахла можно накупить по дешевке на флимаркете — барахолке по-нашему. А Нинуля уже «достала» финский кабинет с диваном, креслами и книжными шкафами и ещё отдельно югославские полочки, застеклённые — друзья пришли, всё запаковывают.

После роскошной коробки конфет, в ОВиРе полный порядок: визы получили, паспорта и по 500 рэ за отказ от советского гражданства отдали, 100 рэ на 90 долларов каждому поменяли, всё! Книжки я отнёс на Почтамт, отправил Юрке — он уже в Денвере — но не все, разрешено только изданные после 1946 года, сказали.

Незадолго до Нового 80-го звонят воркутяне: мы тут в «Астории» собрались, приходи, когда ещё увидимся. Да и загорать хватит — полно дел, пора и честь знать, возвращайся! Ну как было не прийти! Вошли мы с Ниной в зал — сидят знакомые ребята, с ними Коля, зампредгорисполкома, — видите, указывая на нас, а говорили, что они уехали, вот они, здесь! Не могу вернуться, — говорю, — работаю здесь, завод строю, что было правдой на тот момент, уж очень не хотелось говорить им, с которыми проработал столько лет, что это последняя встреча и мы больше никогда не увидимся. Мы заторопились, дети, мол, и вскоре, не дожидаясь окончания этого моего последнего «производственного совещания», ушли, но горечь от обмана осталась до сих пор.

На Московском вокзале, в таможне, мужики контролёры, насмешливо улыбаясь, спросили: «Что, рабочий класс, — я был в своём чёрном, промасленном кожухе, — и куда ж вы теперь направляетесь делать революцию?» Прошмонали без особых проблем, только у Мелечки не захотели принять её любимую куклу, заподозрили, поди, золото и драгоценности запрятаны внутри, но Маланья пустила такую слезу, что и у контролёров, да и у всей таможни, дрогнули сердца и наше прошмонованное, в ящиках, отправилось в Израиль. А куда же ещё? Не в Штаты ведь приглашали!

Снова поехал в Москву, принёс в Голландское посольство, для отправки в Израиль, наши дипломы, трудовые книжки и прочее, что не разрешалось брать с собой, голландцы занимались этим по просьбе Израиля, пока советские их ненавидели. Возвратившись, купил у «Аэрофлота», что на Невском в дожеского вида бывшем банке, билеты в Вену. Как были правы возвращённые из Афгана наши горняки, подтолкнув меня — в тот же день, когда нам дали визы, наши доблестные «интернационалы» ворвались туда, и визы перестали давать ещё долгое время.