Чтение онлайн

— Что вы, господин Блюхер, клянусь вам, меня подставили, – я говорил тихо, но твердо. – Я всегда был честным человеком, законопослушным гражданином. Поверьте, я не имею никакого отношения к этим бумагам. Кто-то подбросил их мне, чтобы меня очернить.

Новая волна ярости захлестнула Блюхера. Словно дикий зверь, он набросился на меня. Удар, на этот раз кулаком в спину, был такой силы, что я, потеряв равновесие, с хрипом мотнулся вперед и грудью с размаху наткнулся на острый угол стола. Воздух с шипением вышел из легких, перед глазами поплыли разноцветные круги. Я начал задыхаться, судорожно хватая ртом воздух, но никак не мог вдохнуть. Еще один удар, на этот раз пинок сапогом в бок, и я, как подкошенный, рухнул на пол.

Блюхер, не давая мне опомниться, схватил меня за шиворот и, как тряпичную куклу, поволок по коридору. Я пытался вырваться, но хватка была железной. Он тащил меня по каменному полу, мимо тускло освещенных дверей камер, пока, наконец, не швырнул в какую-то крохотную, маленькую коморку. Здесь, в отличие от допросной, не было даже стола – лишь голые, сырые стены, источавшие затхлый запах плесени, да массивный, вбитый в потолок, железный крюк.

С нечеловеческой силой Блюхер дернул меня вверх, заставляя встать на цыпочки. Кандалы, к которым я был прикован, больно врезались в запястья и лодыжки. Одним рывком он зацепил наручники за крюк, и я беспомощно повис в воздухе, не доставая ногами до пола. Тело пронзила острая боль – руки, вывернутые под неестественным углом, затекли и онемели, ноги, лишенные опоры, сводило судорогой.

Блюхер, стоявший передо мной, с каким-то садистским наслаждением наблюдал за моими мучениями. В тусклом свете единственной, мигающей керосинки под потолком его лицо казалось еще более искаженным, почти демоническим. Одним резким движением он сорвал с меня остатки окровавленной рубахи, обнажая изувеченное тело. Я невольно вздрогнул, когда его пальцы, холодные и липкие, нащупали на моей спине еще не затянувшуюся рану от пули.

Внезапно в его руке блеснул нож. Острый, тонкий клинок, отполированный до зеркального блеска. Не говоря ни слова, Блюхер с силой воткнул его прямо в рану, туда, где еще совсем недавно зияла дыра от жандармской пули.

Дикая, невыносимая боль пронзила мое тело, от затылка до кончиков пальцев. Казалось, что меня режут на куски заживо. Из горла вырвался хриплый, сдавленный крик, но тут же оборвался – я прикусил губу, чтобы не закричать в голос, не дать Блюхеру насладиться моим унижением. Кровь, смешавшись с гноем, потекла по спине, заливая поясницу. Я закрыл глаза, из последних сил цепляясь за остатки сознания, чтобы не провалиться в спасительное забытье. Сколько еще это будет продолжаться? Сколько еще он будет терзать меня, прежде чем поймет, что я ничего не скажу? Я молчал, стиснув зубы, молчал, даже когда Блюхер начал медленно поворачивать нож в ране, наслаждаясь каждым моим вздохом, каждым судорожным вздрагиванием моего тела. Я знал, что если заговорю, если выдам хоть кого-то из своих товарищей, то никогда не прощу себе этого. Лучше смерть, чем предательство. И я был готов к смерти, готов ко всему, лишь бы не предать, не сломаться, не стать таким же, как он – жестоким, бесчеловечным зверем. Молчание – мое единственное оружие, и я буду молчать до последнего вздоха.

Нож, все еще торчащий из раны, Блюхер начал медленно поворачивать, словно проворачивая ключ в замке. Каждый миллиметр движения лезвия отзывался во мне новой волной невыносимой, раздирающей на части боли. Я чувствовал, как лезвие скребет по кости, как рвет мышцы, как задевает нервы. Тело била крупная дрожь, по лбу градом катился холодный пот. Сколько времени это продолжалось – секунды, минуты, часы – я не знал. Время потеряло всякий смысл, превратившись в сплошную, тягучую, бесконечную пытку.

— Ну что, Кесслер? – голос Блюхера, казалось, доносился откуда-то издалека, сквозь густой туман боли. – Может, теперь ты станешь сговорчивее? Расскажешь мне все, что я хочу знать?

Я молчал, лишь судорожно глотал воздух пересохшим ртом.

Тогда Блюхер вытащил нож и, с наслаждением наблюдая за тем, как из раны снова хлынула кровь, принялся наносить новые раны. Короткие, резкие удары сыпались один за другим, оставляя на моей груди, на плечах, на животе глубокие, кровоточащие порезы. Он резал методично, аккуратно, словно опытный мясник, разделывающий тушу.

— Где вы прячете типографию? – снова вопрос, но я уже не мог отвечать, не мог даже думать. Боль затмила все, заполнила собой все мое существо, вытеснив все остальные чувства и мысли.

Не добившись ответа, Блюхер перешел к другим методам. Он схватил меня за волосы и принялся с силой бить головой о стену. Раз, другой, третий... С каждым ударом в глазах темнело, в голове стоял гул, а боль становилась все более невыносимой. Я чувствовал, как что-то ломается внутри, как хрустят кости черепа, как сознание покидает меня.

— Кто твой связной? Назови имена! – кричал Блюхер, но его голос уже едва долетал до меня, тонул в густом, вязком тумане.

Он продолжал меня избивать, но я уже почти ничего не чувствовал. Лишь слабые отголоски боли, словно далекие раскаты грома, доносились до моего угасающего сознания. Я понимал, что это конец, что еще немного – и я умру. Но почему-то не было страха. Было лишь странное, безразличное спокойствие. И облегчение. Наконец-то все закончится. Наконец-то эта пытка прекратится.

Последнее, что я помню – это искаженное яростью лицо Блюхера, его мутный, безумный взгляд. А потом – темнота. Глубокая, бездонная, поглотившая меня целиком. Я провалился в беспамятство, словно в глубокий колодец, и на душе вдруг стало так легко, так спокойно. Боль ушла, оставив после себя лишь пустоту. И тишину.

Вопреки всему, я выжил. Смерть, казалось, уже дышавшая мне в затылок, отступила. Не знаю, сколько времени я провел в беспамятстве , сколько дней или недель балансировал на грани между жизнью и небытием – в лазарете ли меня приводили в чувство или бросили умирать в собственной камере. Время потеряло всякий счет, смешалось в один бесконечный, мучительный кошмар.

Очнулся я в карцере. Как я здесь оказался, кто меня сюда перетащил – не помню. Да и не все ли равно теперь? Первое, что я осознал – это кромешная тьма. Такая густая, плотная, что, казалось, ее можно потрогать руками. Лишь постепенно, спустя, наверное, часы, зрение привыкло к этому непроглядному мраку, и я начал различать смутные очертания своего нового пристанища.

Пишу сейчас, с трудом выводя буквы на клочке бумаги, который чудом удалось раздобыть. Наверное, строчки получаются неровными, кривыми, наползают одна на другую – но плевать. Сейчас не до каллиграфии. Главное – зафиксировать все, пока еще остались силы, пока еще не покинуло сознание.

Карцер – это каменный мешок, настоящая могила для живых. Крохотная, узкая конура, в которой невозможно даже выпрямиться в полный рост. Потолок низкий, покатый, давит, заставляя невольно сгибаться, съеживаться. Стены – голый, шершавый камень, покрытый ледяной испариной. От них веет могильным холодом, который пробирает до костей, заставляет тело содрогаться мелкой, изнуряющей дрожью. Под ногами – ледяной пол, усыпанный какой-то гнилой соломой, от которой исходит тошнотворный запах прели и разложения. В углу – дыра, заменявшая отхожее место, от нее несет едкой вонью мочи и экскрементов. Воздух здесь спертый, затхлый, кажется, что дышишь не воздухом, а какой-то липкой, омерзительной жижей, которая забивает легкие, вызывает приступы тошноты. Ни единого лучика света не проникает в эту каменную западню. Лишь тишина, давящая, зловещая, нарушаемая только мерным стуком капель, сочащихся с потолка, да собственным сбивчивым дыханием. И еще – крысы. Я слышу их возню в темноте, их противный писк, чувствую, как они шныряют по полу, иногда задевая мои ноги своими скользкими тельцами. От этого соседства становится еще более омерзительно, еще более страшно. Это место создано для того, чтобы сломить, уничтожить человека, превратить его в жалкое, сломленное существо, готовое на все ради глотка свежего воздуха, ради лучика света, ради избавления от этого бесконечного кошмара.