Чтение онлайн

Внезапно меня осенила догадка. Все эти рассказы, забота… Неужели…

— Ты поэтому меня так под своё крыло взял? — в лоб спросил я, не сводя с него взгляда. — Потому что боишься, что меня могут как тебя...

— Да, — Кристоф затушил окурок о стену, оставляя на ней тёмный, неровный след. Жест был резким, почти нервным. — Червь, прежде чем учить меня, взял с меня обещание. Клятву, можно сказать. Я поклялся ему, что никогда не стану использовать его борьбу для того, чтобы угнетать слабых, выпендриваться или самоутверждаться за чужой счёт. И что буду защищать новичков от зарвавшихся авторитетов. Помогать тем, кто не может постоять за себя. Ну, это в том случае, если я снова сюда попаду. Он как будто предвидел… И, как ты уже понял, я снова здесь. Так что, прежде чем тебя чему-то учить, я возьму с тебя такое же обещание. Это не просто пустословие, это — принцип.

Он помолчал, внимательно глядя мне в глаза.

— Кроме того, — продолжил Кристоф, — меня подкупило то, что ты не сломался под натиском Блюхера, не отказался от своих убеждений. Не стал "стучать", не "раскололся". Ты, конечно, худоват, щупловат, — он окинул меня оценивающим взглядом, — но стержень у тебя внутри покрепче, чем у любого здешнего здоровяка. У этих "атлантов" одни мышцы, а внутри — пустота. А ты… ты другой.

Его слова звучали искренне, в них чувствовалась неподдельная правда. В его голосе не было ни капли фальши или пафоса. Он говорил просто и откровенно, как есть. Я поверил ему про Червя, про табурет и про клятву. Что-то в его манере, в его взгляде, убеждало меня в его искренности. Впервые с тех пор, как я оказался в этом проклятом месте, я почувствовал, что не один. Что есть кто-то, кто готов протянуть руку помощи, кто видит во мне не просто очередного "зелёного" новичка, а человека.

— Но прежде чем приступать к тренировкам, нам нужно как-то выкарабкаться из этой проклятой шахты, — решительно заявил я. — Иначе я скоро совсем загнусь от этой непосильной усталости, заболею, и тогда уже никакой муай-тай не поможет. Какая польза от боевых искусств, если ты едва ноги волочишь от изнеможения?

— Есть идеи, как это провернуть? — с живым интересом спросил Кристоф, поворачиваясь ко мне. В его глазах мелькнул огонёк надежды.

— Есть одна, — ответил я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. План был рискованный, но другого выхода я не видел. — На трёхсотом метре от лифта есть огромный такой сталактит. Он уже давно там висит, весь какой-то непрочный, рыхлый. Я несколько раз обращал на него внимание. Если приложить к нему небольшое усилие, например, ударить киркой, то, думаю, можно его обрушить. Он держится, по-моему, на честном слове. Когда главный спустится, чтобы в очередной раз проверить, как идёт работа, — а он это делает регулярно, — нужно подгадать момент и обрушить этот сталактит именно тогда, когда кто-то из нас будет проходить аккурат под этой каменной сосулькой. Как бы случайно. Тогда второй должен будет вовремя его оттолкнуть, в последнюю секунду, как бы спасая ему жизнь. Конечно, придётся немного "поиграть" на публику, изобразить испуг, ужас… Если главный окажется человеком порядочным, — а он, говорят, не такой уж и зверь, — то сочтёт себя нашим должником. И тогда мы сможем попросить его о переводе на внутритюремные работы. Сказать, что после такого стресса нам нужно время на восстановление. И времени свободного у нас появится намного больше, чтобы заниматься, и от шахты отдохнём.

— Да ты гений! — воскликнул Кристоф, и глаза его загорелись восторженным огнём. — Отличный план! Рискованно, конечно, но если всё пройдёт гладко… Это же наш шанс!

С понедельника, едва забрезжил рассвет, мы, полные решимости, приступили к активной фазе подготовки нашего плана. Каждая минута, проведённая в шахте, отныне была наполнена не только изнурительным трудом, но и тайным, тщательным изучением места действия. Мы работали молча, перебрасываясь лишь короткими, почти незаметными взглядами. Я зорко, но украдкой, высматривал укромное место, где мог бы спрятаться Кристоф в решающий момент, чтобы незаметно потянуть за верёвку. Место должно было быть достаточно близко к сталактиту, но при этом скрыто от посторонних глаз. Наконец, мы нашли небольшую нишу за грудой камней, откуда открывался хороший обзор и был удобный доступ к точке икс.

Мы решили обвязать верёвкой не только сам, едва держащийся, сталактит, но и другой, соседний, поменьше, который должен был послужить своего рода рычагом, облегчающим задачу Кристофу. Так он смог бы приложить меньше усилий и сделать всё быстрее и бесшумнее. Верёвку мы раздобыли у одного старика, который носил её с собой, чтобы повеситься, и чтобы охрана не обнаружила раньше времени. За пару сигарет он охотно с ней расстался.

Необходимо было всё рассчитать с ювелирной точностью, ведь права на ошибку у нас не было — один-единственный шанс на успех. Мы не имели права на промах. Мы разработали кодовый сигнал, своего рода команду к началу операции. Я должен буду, как бы случайно, выронить кирку, создавая небольшой шум, чтобы привлечь внимание начальника. Затем, делая вид, что отряхиваю ладони, стряхнуть с них невидимую пыль, — это будет знаком для Кристофа, чтобы он приготовился. И, наконец, приложив руку ко лбу, как бы вытирая выступивший пот, — это будет сигналом к действию. Кристоф должен будет резко дёрнуть за верёвку.

К счастью, благодаря хрупкости сталактита, нам не было нужды использовать инструменты и что-то подстукивать, привлекая ненужное внимание. Этот проклятый каменный нарост и без наших дополнительных усилий висел на честном слове, готовый рухнуть в любой момент. Он грозно нависал над нами, словно Дамоклов меч. Казалось, сама судьба была на нашей стороне, и сталактит, устав от многолетнего заточения, лишь ждал подходящего момента, чтобы обрушиться вниз.

Осталось дождаться пятницы. Пятница — день, когда начальник обычно спускался в шахту для проверки. Эти три дня показались нам вечностью. Мы считали каждую минуту, с замиранием сердца предвкушая решающий момент.

И вот, после томительного ожидания, настал день "икс", от которого зависела наша судьба. Мы с самого утра с замиранием сердца ожидали появления начальника, гадая, когда же он соизволит спуститься в эту мрачную преисподнюю, в шахту. Я ощущал, как с каждой минутой нарастает волнение, предательски дрожат руки, и я едва мог удержать кирку, ставшую продолжением меня самого. Каждая мышца налилась свинцовой тяжестью, натянулась, как тетива лука, тело отказывалось повиноваться, словно онемело от страха, от предчувствия неизбежного. "Нужно взять себя в руки, не поддаваться панике, иначе всё пойдёт прахом", — твердил я себе, как заклинание, пытаясь унять дрожь. В голове навязчивым рефреном крутился вопрос: "Если он случайно умрёт, неужели кто-то будет считаться виноватым? Ведь это несчастный случай..."

Согласно нашему плану, Кристоф, как только начальник пройдет мимо, должен, стараясь не привлекать внимания, действуя очень осторожно, незаметно покинуть своё рабочее место и переместиться в укрытие. Оттуда ему будет хорошо видно меня, и он сможет, по условному сигналу, привести наш дерзкий план в действие.

Время тянулось мучительно, каждая секунда казалась вечностью. Я напряжённо вслушивался в какофонию звуков, царящую в шахте, стараясь уловить среди них хриплый голос Бёттхера, но тщетно — его всё не было. До меня доносились лишь привычный гомон, размеренный стук кирок и лопат, монотонное капанье воды с сырого потолка да периодический скрежет лифта. Не находя себе места от волнения, я погрузился в мысли, пытаясь отвлечься и терпеливо ждать.

Несмотря на трагические обстоятельства нашего знакомства, я искренне рад, что судьба свела меня с Кристофом. Он стал опорой, не давая провалиться в бездну отчаяния, которая готова была поглотить меня целиком. Если в Берлине, после всего пережитого, я был на грани, то сейчас, в этой шахте, отчётливо понимаю: позволю чувству вины взять верх, и вся моя борьба закончится поражением. Я сломаюсь, не выдержу. Лучше уж рубить дрова, не жалея сил, зная, что без щепок не обойдётся, чем сидеть сложа руки, мучаясь сомнениями. Таков мой непростой путь выживания, который я для себя выбрал. Смерти… они были, есть и будут, особенно в нашем опасном подпольном деле. А бросать начатое только из-за гибели товарищей означает предать не только их память, но и тот труд, усилия, которые они вложили в меня, в наше общее дело. Вряд ли Агнешка хотела бы, чтобы я вечно оплакивал её, посыпая голову пеплом. Наоборот, я уверен, что она пожертвовала собой, чтобы я шёл дальше, не сдавался, продолжил борьбу. И я не смею её подвести.

Время тянулось нещадно медленно, вязкой патокой обволакивая сознание. Партия, к которой я принадлежал всей душой, всё ещё не давала о себе знать, будто я канул в Лету. Мое пребывание в этой мрачной шахте оставалось для них тайной, окутанной непроницаемым покровом молчания.

Письма с надеждой отправлял, но они исчезали в бездонной пропасти, не принося ни единого ответа. Никто не подходил, не интересовался моей судьбой. Я был сам по себе, отдельной единицей, затерянной в безликой массе, словно песчинка в бескрайней пустыне.