Чтение онлайн

– Откуда это?
– спросила она, начиная читать заполненные знакомым ей директорским почерком страницы.

– Результат бдительности почтовых цензоров, - Алексей Петрович не хлопнул ладонью по поверхности стола, а мягко положил на него тонкие пальцы и прижал их с такой силой, что они побелели.
– Наша служба не имеет права на осечку. Ни в чем!

Мария Трофимовна, прочитав письмо, задумалась. Материалец для возбуждения персонального дела есть. Хлипкий, конечно, материалец, давно это было. Какой-то изюминки не хватает, чтобы это сусло забродило-заиграло. Письмо? Хорошо, но и все-таки слабовато. Генерал, внимательно наблюдавший за реакцией гостьи на его слова, за вполне зримым ходом ее эмоционально-мыслительных усилий - на лбу выступили крупные капли пота добавил видимо прибереженную напоследок и вместе с тем неотразимую деталь:

– Следует иметь в виду, что итогом этой порочной связи явился незаконнорожденный ребенок, мальчик. Сейчас ему десять лет.

"Вот она эта недостающая изюминка - несчастный бастард как позорное следствие преступного сожительства. Моралист-теоретик оказывается практиком международного адюльтера! Этот шибздик достойно носит генеральские лампасы. Не знаю, какие у него счеты с Иваном, да мне на это наплевать. Я же ради чистоты рядов наших обязана прервать чрезмерно безоблачную карьеру хлопчика из полтавских Прилук. Зарвался наш Ванёк, зарвался! Пора его на место ставить".

Гостеприимный хозяин провожал Марию Трофимовну до самой выходной двери. Поцеловал руку. Не выпуская ее из своей, заглянул в глаза, сказал извиняющимся голосом:

– Забыл, совсем забыл! Но, думаю, вы и без меня это знаете. У нашего шалуна-директора была еще одна жена - не жена, но сожительница, это точно. Лена Тимохина, кажется так.
– Он достал из бокового кармана френча записную книжку, пролистал несколько страничек, ткнул в одну из них пальцем.
– Вот, точно. Помню, несмотря на склероз, ха-ха! Студентка вашего вуза, между прочим.

– Бывшая, - досадливо проговорила Бивень.
– Слухами земля полнится. Об этой Тимохиной много болтовни было. Я даже отряжала надежного члена парткома выяснить все обстоятельства. Директора не ставили в известность заявлений никаких не поступало. А слухи... Мало ли о чем народ треплется. Так вот - Тимохина эта как в воду канула. Так что увы...

– Если это важно для наведения морально-нравственной чистоты в вашей парторганизации, мы могли бы посодействовать в установлении объективной истины.

– Алексей Петрович, миленький, очень важно!

Генерал на аппарате в прихожей набрал номер, приказал: "Григорий Данилович! Сегодня... (прикрыв трубку спросил Бивень: "Вы отсюда в институт? Ясно".) Так вот сегодня свяжитесь с секретарем парткома Потемкинского пединститута и помогите организовать встречу с Еленой Тимохиной. Помните, вы занимались этим делом. Всё. Об исполнении доложте". Он улыбнулся - видите, все это так просто, раз плюнуть, если, конечно, для общего дела. Улыбнулась и Мария Трофимовна - браво, генерал. Браво - и спасибо.

И, вполне довольные друг другом, они расстались.

Встреча с Леной Тимохиной, которую на следующий же день устроил немногословный, расторопный Григорий Данилович, произошла на Суворовском бульваре, у Никитских ворот. Был теплый безветренный осенний день. По опрятным дорожкам шествовали редкие прохожие. Две молодые мамы медленно катили новенькие детские коляски, увлеченно беседуя о чем-то явно забавном. Парень настойчиво пытался разговорить расстроенную подругу. Она то и дело вытирала платочком краешек глаз и уклонялась от робких попыток ее обнять. Группа школьников - три девочки и три мальчика - дружно промчались, обгоняя друг друга и размахивая портфелями и сумками. Мария Трофимовна сидела на скамейке, закрыв глаза и подставив лучам скупого уже солнца лицо. Тимохина отказалась от встречи в институте и, хотя Бивень понимала побудительные мотивы такого отказа, ей это не понравилось. Ей всегда не нравилось все, что хоть в малейшей мере складывалось не по ее плану. "Разговор в парткоме и беседа где-то на улице, - размышляла она, - разница ясна и беспартийному. А эта Тимохина беспартийная. Из комсомола выбыла по возрасту. По телефону со мной говорила излишне спокойно. Ее использовали и бросили как ненужную вещь, а она даже заявления в парторганизацию не подала. Куда, спрашивается, подевалась ее женская гордость?" Вдалеке показалась стройная дама в модном бежевом коверкотовом плаще и шляпке с вуалеткой. Легкой танцующей походкой она подошла к скамейке, на которой сидела крупнотелая тучная дама, едва заметно окая задала вопрос: - Простите, вы Бивень Мария Трофимовна?

– Садитесь, Лена, - открывая глаза и застегивая верхнюю пуговицу кофты из мрачноватого штапеля, распорядилась Бивень.
– Нате вот, подстелите газетку, чтобы одежду не запачкать.

И стала ее бесцеремонно разглядывать. Чувствуя это, Лена особенно старательно расстилала газету, наконец, примостилась на краешек, боясь поднять на начальственную толстуху глаза. Марии Трофимовне Лена не понравилась - тощая, глаза слишком большие и слишком распахнутые, носик кукольный, губы вишневые, припухлые - словно она их сама себе искусала, щеки - иш ты!
– с игривой ямочкой и такие пунцовые. Чай не девица, могла бы их хотя бы пудрой пригасить, что ли.

– Ну что, Лена, обидели тебя: совратили, позабавились и выкинули на помойку жизни? Ведь так?

Лена молчала и Мария Трофимовна продолжала:

– Ты не стесняйся, я ведь с тобой как мать говорю. Война обнажила человечью суть. Из людей, из мужиков особенно, вся дрянь наружу поперла. То все звериное было спрятано, под замочек положено, укрощено кое-как; а тут трусость, злоба, жадность, похоть - все выскочило.

Она замолчала, подождав, пока трое военных пройдут мимо и удалятся от скамейки, на которой они сидели. Закурила сигарету и, развернув могучий торс в сторону Лены, продолжала: - Твоему ребенку сколько?

– Танечке четыре года

Произнесла она это холодно, отрывисто, словно интонацией желая спросить: "Зачем это все вам?"

– Вот видишь - уже четыре года, - не обращая внимания на ее интонацию, продолжала Мария Трофимовна.
– А ты о ней не заботишься вовсе.

– Почему вы так говорите?
– от обиды голос Лены заметно дрожал.

– Ты же не девочка, чтобы задавать подобные вопросы. На алименты не подала? Не подала! Благородством мир удивить хочешь? Так благородство мир разучился ценить еще до Вселенского потопа, милочка.

"Господи, какая скверная женщина!
– подумала Лена, поеживаясь, словно попала под ледяной ветер.
– И зачем я, дура, только согласилась на эту встречу? Она меня будто раздевает всю..."

– Благородство здесь не при чем, - наконец, сказала она.
– Я не ради денег сходилась с Иваном, - голос ее звучал ровно, печально, почти строго.
– Потому и на алименты не подала. Тем более, что ребенка я сама воспитать в состоянии.

– Выходит, мужикам их блядство прощать следует?
– разозлилась Мария Трофимовна.

– Поймите, любовь у нас была, - умоляюще протянула Лена.

– Любовь!
– презрительно оттопырила губы Бивень. И тут же взорвалась: - Надобно было скотские чувства в себе глушить! У мужика двое детей. И жена на фронте. Хотя... какой он мужик? Мужики жизни клали за Отечество, а он...

– Неправда!
– слезы брызнули из глаз Лены.
– Я познакомилась с ним в госпитале. Он раненый лежал. Из ополчения их едва десятая часть выжила. Вновь на фронт собирался, да отозвали его... А насчет жены и детей я только потом узнала. Сама себя частенько казнила. Ее возвращение как избавление приняла.