Чтение онлайн

Появился Сергей в сопровождении двух женщин и мальчика-подростка. Элис Маша хорошо знала. Вторая женщина была необыкновенно красива. Она и мальчик подошли к гробу и долго-долго смотрели на покойного. Потом поцеловали руку и лоб Ивана и, направившись к выходу, посмотрели на Элис.

– Кто это?
– тихо спросила ее Маша.

– Я расскажу тебе о них потом, - ответила Элис.
– Это друзья. Можно, они приедут на кладбище и на поминки? "Разве об этом спрашивают?" - хотела сказать Маша, но вместо этого только кивнула.

На поминках было человек сорок. Матреша и еще две пожилые женщины накрыли столы. Люди толпились в кухне, кабинете, курили на лестнице. А Маша все не давала сигнала рассаживаться за столами. "Никиту ждет", - понял Сергей. Подошел к ней.

– Машуня, давай команду занимать места. В случае кто подойдет потеснимся.

– Хорошо, Сережа. Пусть садятся, - деревянным голосом ответила она.

Сергей знал, что Никита не приедет. Еще вчера Алеша сообщил ему, что все его попытки связаться с Хрущевым по телефону разбились о непреодолимую стену секретарских надолбов. Тогда Сергей позвонил сам по прямому городскому номеру. Оказалось, номер отключен. Из кабинета Лапшина, который был в командировке, по "кремлевке" он поздно вечером застал Никиту.

– Здоровеньки булы, - приветствовал его Сергей.

– Кто это?
– раздраженно вопросил Хрущев.

– Это я, Сергей.

– Кто?
– еще более раздраженно и громко повторил он.
– У меня нет времени загадки разгадывать.

– Когда-то ты узнавал друзей с полуслова.

– А... это ты, - голос слегка смягчился.
– У тебя что-то важное, срочное? Занят - продохнуть секунды свободной нет.

– Ты про Ивана знаешь?

– Читал. Некрологи читал, - после паузы ответил Никита.

– Завтра похороны. Ты сможешь быть?

– Завтра, завтра... Где, во сколько?

– В двенадцать гражданская панихида в институте. Потом похороны на Даниловском.

– Постой. Я смотрю календарь. Как раз завтра в это время...
– Хрущев смотрел на завтрашний лист, на котором с полудня до шестнадцати не значилось никаких встреч или совещаний.
– Слушай-ка, а что у него там за драчка была с секретарем парткома? С очень, знаешь ли, толковым и уважаемым секретарем?

– Тебе, наверно, лучше знать. Я не понимаю - при чем здесь это? Из жизни ушел наш друг, с которым не один пуд соли вместе съели.

"Дружба дружбой, а служба службой", - усмехнулся про себя Хрущев. В трубку сказал:

– Вот, ну конечно, чуть не проглядел впопыхах. Ровно в двенадцать ноль-ноль мое выступление на коллегии Минсельхоза. А я еще даже не приступал к подготовке. Так что, извини. Да, ты там, будь ласка, передай Маше от меня, что в таких случаях полагается. Всього найкращого!

Еще долго сидел Сергей и слушал, как в трубке коротко тутукало. Наконец, положил ее на рычаг, прошел в свой кабинет, сел за стол. Достал из среднего ящика пожелтевшее фото - пальмы, море, галька. На ней сидят трое Никита, Иван, Сергей. Горько вздохнул:

– Было у меня два друга. И оба умерли. Один - телом. Другой - душой. Что хуже?

СЕРГЕЙ

Элис вышла из здания правления Союза писателей на Поварской и медленно двинулась по Садовому кольцу в направлении к площади Маяковского. Был ранний холодный ноябрьский вечер, но она была тепло одета и ей давно хотелось пройтись между бульварами и этим широким проспектом, впитать в себя витавший там аромат минувших эпох, запечатлеть в памяти неповторимый шарм старинных улочек и переулков, усадеб и особняков. Впечатления от интервью с Константином Симоновым, которое она только что получила, было сумбурным. Она видела постановки его пьес - "Парень из нашего города", "Русские люди", "Русский вопрос" (последнюю считала однодневной агиткой, с чем никак не соглашался Сергей); читала его военные очерки и прозу; знала наизусть некоторые стихи из сборника "С тобой и без тебя", а поэтическую книжку "Друзья и враги" рассматривала как слабо исполненный социальный заказ; повесть "Дни и ночи" и стихотворение "Жди меня" перевела и опубликовала в Америке. Он представлялся ей почему-то удалым млодцем Алешей Поповичем с полотна Виктора Васнецова "Богатыри", а на деле оказался барином, сошедшим с картины Бориса Кустодиева "Шаляпин". Яркий, широкий, талантливый литературный вельможа, обласканный властью и власти верно служащий. Со снисходительной прохладцей, как нечто весьма привычное и, пожалуй, немного надоевшее, принял ее переводы. С естественными манерами урожденного комильфо, усадил заморскую гостью в самое роскошное кресло, радушно предложил чаю или кофе, испросил дозволения курить, вальяжно задымил аглицкой вересковой трубочкой-бриером.

– Какое событие сегодня, на ваш взгляд, наиболее значительно в советской литературе?
– с этого вопроса Элис приступила к интервью.

– Я бы назвал два события, - Симонов кончиком мундштука поправил усы.
– Поэты, прозаики и драматурги готовятся вдохновенно воспеть предстоящее семидесятилетие генералиссимуса Сталина. Это праздничное, эпохальное событие. Второе... Вы, я уверен, читали редакционную статью в "Правде" - "Об одной антипатриотической группе театральных критиков"? Разумеется! Это наши будни, расчистка творческих авгиевых конюшен, освобождение от гнилой безыдейщины, низкопоклонства перед Западом, антипатриотизма.

– Час тому назад я встречалась с послом государства Израиль Голдой Меир. Она заметила, что в упомянутой вами статье названы в качестве злодеев конкретные люди. Один из них русский, один армянин, все остальные - евреи. Антисемитская направленность, по ее утверждению, несомненна. Голда Меир расценивает публикацию статьи как антиеврейский набат. Присутствовавшая там госпожа Жемчужина...

– Жена товарища Молотова?
– с удивлением вопросил Симонов.

– Да, именно. И она с Голдой Меир полностью согласна.

Симонов смотрел на нее испытующе-выжидательно и Элис добавила:

– Знаете, я не еврейка, но антисемитизм мне омерзителен.

– Я тоже не еврей. И не антисемит. Именно поэтому то, что происходит сейчас в стране и что "Нью-Йорк таймс" характеризует как антиеврейский крестовый поход, я считаю борьбой с воинствующим сионизмом. "Если эта американка не дура, а она совсем не дура, - думал он, - она поймет, что я не поддерживаю всю эту вакханалию под флагом войны с иностранщиной и космополитизмом. Сказать сейчас больше, да еще американской журналистке, означало бы самоубийство. Ясно, они там фиксируют каждый факт, анализируют раскладку сил, определяют тенденции. Убийство Михоэлса, арест членов объединения еврейских писателей Нусинова, Квитко и других, закрытие еврейских печатных органов, преследование изучения идиша, роспуск Еврейского Антифашистского Комитета - и слепому ясно, что это не разрозненные деяния, а политическая линия".
– И эта борьба, - он наклонился в ее сторону, словно собираясь сообщить ей нечто доверительное, - заметно активизировалась после 14 мая сорок восьмого года, то есть того дня, когда было провозглашено создание государства Израиль. Ибо активизировался международный сионизм.

"Все-таки он принимает меня за сионистку, а ведь это совсем не так!" недовольно отметила про себя Элис.

– Я понимаю, вы в Советском Союзе недовольны, что с первых дней существования Израиль занял проамериканскую позицию. "Недовольны" - не то слово, - усмехнулся про себя Симонов.
– Сталин был взбешён!" - Ведь вы так активно способствовали его рождению. Но разве могло быть иначе? Изначально ориентация во всем, буквально во всем была на Запад.

– И мгновенно начавшаяся вражда с арабами. При том, что раньше никогда они не воевали друг с другом.

– Никогда!
– вторила ему Элис.
– И корень один - семитский, идущий от Авраама. Патриархи - отцы-основатели евреев Авраам, его сын Исаак и его сын Яков. Основатель арабов - Исмаил, старший сын Авраама.

– Читай Библию, Ветхий завет, Первая книга Моисеева. Бытие, улыбнулся Симонов.
– И религии схожие. Обе идут от веры Авраама.

Его эрудиция впечатлила Элис.

– Однако, порочна главная идея, которую Израиль возвел в ранг государственной политики.

– Какая же это идея?
– поинтересовалась она.