Чтение онлайн

– - Отлично, -- сказал я, -- пойдем в Куинзферри.

Мой дядя надел шляпу, кафтан и пристегнул к нему старый заржавевший кинжал. Свой палаш, успевший уже за утро отбить мне левую ляжку, я забросил за сундук, в предстоящих событиях мне и кинжала за глаза хватит. Затем мы потушили огонь, заперли дверь на замок и отправились в путь. Выходя я прихватил из тайника за бочкой с водой тяжеленный свёрток из грубой бумаги, который, глухо звякнув, удобно устроился на дне моей походной поясной сумки.

Холодный северо-западный ветер дул нам почти прямо в лицо. А ведь был июнь, вот уж этот чёртов шотландский климат! Трава пестрела маргаритками, деревья были в цвету, но, глядя на наши посиневшие ногти и задубевшие руки, можно было подумать, что настала зима и все вокруг осыпано снегом.

Дядя Эбэнезер плелся по дороге, качаясь из стороны в сторону, как старый усталый пахарь, возвращающийся с работы. За всю дорогу он не сказал ни слова, и мне оставалось только разговаривать с юнгой. Пацан рассказал мне, что зовут его Рэнсом, что он плавает давно, с девятилетнего возраста, а теперь уже потерял счет своим годам. несмотря на сильный встречный ветер и на мои предостережения, он обнажил свою грудь, чтобы показать мне убого выполненную татуировку парусника с раздутыми парусами. Он чудовищно ругался, сквернословил по любому поводу, но делал это неумело, скорее как глупый школьник, чем как взрослый человек И бахвалился разными дикими и дурацкими поступками, которые будто бы совершил -- тайными кражами, ложными обвинениями, даже убийством, -- но все это сопровождалось такими неправдоподобными подробностями и такой дебильной болтовней, что слова его внушали скорее жалость к его скудоумию, чем доверие.

Я расспросил его про бриг (он объявил, что это лучшее судно, которое когда-либо ходило по морю) и про капитана Хозисона, которого он также горячо расхваливал. Хози-ози (так он продолжал называть шкипера) был, по его словам, человек, которому все нипочем, как на земле, так и на небе: человек, который не побоится и Страшного суда, -- грубый, вспыльчивый, бессовестный и жестокий. И этими качествами бедный юнга привык восхищаться, как чем-то присущим мужчине. Он видел только одно пятно на своём кумире: Хози-ози не моряк, говорил он, и бригом управляет его помощник, мистер Шуан, который был бы лучшим моряком в торговом флоте, если бы не пил.

– - Я в этом уверен, -- прибавил он. -- Посмотрите-ка, -- и отвернул чулок: он показал мне большую воспалённую рану, при виде которой проняло даже меня. -- Это он сделал, это сделал мистер Шуан, -- сказал он с гордостью.

– - Как, -- воскликнул я, -- и ты позволяешь ему так бесчеловечно обращаться, с тобой! Ведь ты не раб, чтобы терпеть такое отношение.

– - Нет конечно, -- сказал дурачок, сразу меняя тон, -- и я ему докажу это! Посмотрите.
– - И он показал мне большой нож, который, как он говорил, где-то украл. -- О! -- продолжал он -- Пускай попробует ещё раз! Я ему задам! Мне не впервой! -- И он подкрепил свои слова глупой, безобразной руганью с частыми отсылками к нетрадиционным отношениям между католическими святыми и чертями.

Я давно никого не жалел так, как этого обиженного жизнью пацана. Ну да ничего, возможность изменить его судьбу у меня есть. Пока же надо было отыгрывать взятую на себя роль.

– - Разве у тебя нет родственников? -- спросил я. Он отвечал, что у него был отец в каком-то английском порту, название которого я тут же забыл.

– - Он был хороший человек, -- сказал он, -- но он давно умер.

– - Боже мой! -- воскликнул я. -- Но разве ты не можешь найти себе честное занятие на суше?

– - О нет! -- сказал он, хитро подмигивая. -- Меня бы отдали в ремесло. Знаю я эту штуку.

Я спросил, какое ремесло хуже того, которым он теперь занимается, подвергая свою жизнь постоянной опасности не только из-за ветра и моря, но и из-за ужасной жестокости его начальников. Он согласился со мной, сказав, что все это правда, но потом начал расхваливать свою жизнь, рассказывая, как приятно высаживаться на берег с деньгами в кармане и тратить их, как подобает мужчине, -- покупать яблоки, хвастаться и удивлять уличных мальчишек.

– - И потом, мне вовсе уж не так плохо, -- уверял он, -- другим "двадцатифунтовым" приходится ещё хуже. Боже мой, вы бы посмотрели, как им тяжело! Я видел человека ваших лет, -- ему я в свои семнадцать казался страшно старым -- о, у него даже была борода! Ну, и как только мы выехали из реки в море и он протрезвел, боже мой, как он стал реветь! Уж и посмеялся я над ним! А потом ещё есть мальки -- они маленькие даже по сравнению со мной! Я всегда держу их в строгости, уверяю вас. Когда мы возим ребят, у меня есть даже своя плетка, чтобы стегать их!

И он продолжал в том же роде, пока я не догадался, что под "двадцатифунтовыми" он подразумевал местных преступников, которых отправляли в Северную Америку в рабство. А под мальками -- ещё более несчастных детей, которых похищали или заманивали обманом (как о том рассказывали) ради выгоды или из мести.

В это время мы подошли к вершине холма и взглянули вниз, на Куинзферри и долину. Фортский залив, как известно, в этом месте суживается до ширины большой реки, которая, направляясь к северу, представляет удобное место для перевоза, а верхняя излучина её образует закрытую гавань для всякого рода судов. Как раз посреди узкой части гавани находится островок, а на нем -- развалины; на южном берегу для надобностей перевоза был устроен мол, а на дороге по другую сторону мола высилось здание гостиницы "В боярышнике", окруженное живописным садиком с боярышником и остролистами.

Самый город Куинзферри лежит дальше к западу, и вокруг гостиницы в это время дня было довольно пустынно, так как паром с пассажирами только что отплыл к северу. Однако около мола покачивалась лодка с несколькими матросами, которые спали на скамейках. По словам Рэнсома, это была шлюпка с брига, ожидавшая капитана, а на расстоянии полумили от нее одиноко стоял на якоре "Завет". На борту его были заметны приготовления к отплытию: реи водворялись на места; и, так как ветер дул с той стороны, я мог слышать пение матросов, тащивших канаты. После того, что я узнал дорогой, я смотрел на этот корабль с крайним отвращением и до глубины души жалел несчастных, которые должны были плыть на нем.

Когда мы все трое поднялись на вершину холма, я обратился к дяде.

– - Считаю нужным заявить вам, сэр, -- сказал я, -- что меня ничто не заставит взойти на борт брига "Завет".

Он как будто пробудился от сна.

– - Э, -- спросил он, -- что ты сказал?

Я повторил свои слова.

– - Хорошо, хорошо, -- сказал он, -- придется сделать по-твоему. Но что же мы стоим? Здесь страшно холодно, и, если не ошибаюсь, "Завет" снаряжается в путь.

VI.

Как только мы пришли в гостиницу, Рэнсом поднялся с нами по лестнице в маленькую комнату с кроватью. Угли, пылавшие ярким пламенем в камине, нагрели комнату до температуры свойственной скорее сауне, чем жилому помещению. За столом у камина сидел высокий, смуглый, степенного вида человек и писал. несмотря на жару, на нем была толстая морская куртка, наглухо застегнутая, и большая мохнатая шапка, надвинутая на уши. Вот он какой, пресловутый Хози-ози. Я его совсем не таким представлял, если честно. Такой типаж скорее подошёл бы персонажу капитана из "Морского волка" Джека Лондона, а не мелкому жулику из книги Стивенсона.