Чтение онлайн

— Верно мне старики баили: «Зря, Воуль, волчонка кормишь. Он вырастет и сбежит к своим», — со стоном процедил старик.

— Бабай, ты что сказал? — с тревогой спросил Магдауль.

— Я сказал о волчонке, которого выкрал из логова волчицы.

— Мне не понятно, бабай, раскумекай толком.

Магдауль удивленно разглядывал отца. Но Воуль уже, видимо, взял себя в руки, успокоился. Он стал прежним: кротким и мудрым. Старый эвенк не смотрел на детей, он углубился в себя, и, наверное, думал он о том, что уже состарился, что настало время поведать о чем-то Магдаулю, грех уносить какую-то тайну в могилу.

Магдауль не знал, о чем думал старик. Но он почему-то испуганно слушал сиплый голос отца.

— Сынок, ты помнишь… тебя ребятишки дразнили бурятенком?..

Вскинулся Магдауль:

— А как же, помню. Я еще колотил за это кое-кого.

— Сын мой, скоро старый Воуль уйдет от вас в Страну Предков… потому и хочу кое-что тебе сказать. …Нас было трое. Промышляли мы тогда белку в верховьях Ямбуя. Упросил меня больной сосед взять на охоту его сына Ачэ. Парню шел пятнадцатый год, но на промысел его еще не таскали. Ачэ был каким-то вялым, слабеньким. Да отказать соседу я, конечно, не мог. Третьим с нами ходил барагханский бурят Аюр Эмедхенов. Много лет я с ним охотился. Привык к нему, будто к любимому брату привязался. Так привязался, что со своими тунгусами на охоту не ходил. Привычка, что ли. Вот, к примеру, как ты прилип к своему русскому дружку — к Королю… И надо сказать, что охотник Аюр был знаменитый. Теперь таких, как он, можно по пальцам перебрать… Особенно любил он промышлять медведя с одним ножом. В ту осень был богатый урожай на белку, и мы за малое время упромыслили сотни по две белок на ружье. Однажды, в ненастный день, остался наш парнишка на таборе готовить дрова, починять свое рванье. Аюр ушел добывать мясо, а я побежал разнюхать новые места, где больше бельчонки. Бегал тогда я — от сохача не отстану, бывало. Уже вечерело, когда я подходил к юрте. Собаки куда-то сбежали в сторону, наверное, копытного взбудили. Вдруг слышу выстрел из берданки. «Чертенок балуется ружьем», — подумал я и, ругая парня, прибавил шагу. Подхожу. У юрты никого нет. Заглянул внутрь — наш Ачэ забился в самый угол и весь дрожит. «В кого стрелял?» — спрашиваю. «В а-а-ма-ка», — кое-как выговорил он.

Я выхватил у него берданку, зарядил «казенником» и побежал искать зверя.

Отскочил шагов на тридцать, прислушался, и у меня поднялись дыбом волосы. Где-то недалеко издыхал медведь и почему-то стонал по-человечьи. О эльдэрэк! [25] О-ма-ни! — взмолился я небожителям.

А медведь продолжал стонать, а потом, о эльдэрэк! — он заговорил человечьим голосом. И стал звать меня по имени.

Я прислушался — голос Аюра!

Не помню, как подбежал к товарищу.

Лежит мой Аюр, а рядом с ним медведь.

Мы вдвоем с Ачэ затащили раненого в юрту. Раздел друга и смотрю — пуля прошла немного выше пупа. Пережег я медвежий пух, приложил к ране и перевязал кушаком. Аюр тем временем пришел в себя и шепчет:

— Пропал, брат, я… Ачэ… в меня пальнул.

— А амака откуда?

— Тащил на юрту.

Мне стало все ясно — Аюр нес на себе молодого медведя, и Ачэ, с испугу не заметив человека, выпалил в него.

Мы с Аюром понимали, что наша дружеская тропа подошла к концу, что он уходит в Страну Предков, на Нижнюю Землю.

— Воуль, брат мой, у меня просьба к тебе.

— Говори, — сказал я.

— Сам знаешь, у меня пять ребятишек… Возьми самого меньшего… Сделай из него охотника. А то вырастет пастухом у богатого соседа.

— Баба-то твоя, поди, не отдаст, — говорю я.

— А ты выкради.

— Брат, когда Воуль воровал?.. У нас, у тунгусов, такого слова не услышишь, — говорю ему.

— Ладно, Воуль, не воруй… а подкрадись к юрте, как к берлоге, и незаметно возьми сынишку вместо медвежонка… думай, будто медвежонка забрал…

— Брат Аюр, пусть будет по-твоему.

Аюр облегченно вздохнул и от нестерпимой боли закрыл глаза. Смотрю на друга, а у самого все нутро огнем горит. Жжет чем-то сердце, оно стонет и плачет.

Маленько сгодя Аюр снова открыт глаза и попросил меня набить табаком трубку, запалить ее. Я выполнил его просьбу.

— Нет, ты сперва затянись, потом я, — сказал больной.

По очереди затягиваясь, мы выкурили последнюю нашу трубку на последней нашей совместной тропе.

Так, с теплой трубкой в зубах, и ушел мой друг в Страну Предков.

Подходил конец белковли. Охотники собрались домой. Отправил я с ними парнишку, принесшего мне столь много горя. Вместе с Ачэ отослал весь наш промысел жене Аюра, а сам ушел в Голонду промышлять соболя.

Старался за двоих. Из сил выбивался, как не издох, не знаю, но Горный Хозяин выручил меня — шесть соболей упромыслил и вынес я в жилуху. Трех отдал купцу за свой долг, а трех отвез в Барагхан — семье покойного друга.

Жена Аюра была женщиной двух кровей. Она походила и на бурятку, и на русскую. Прятали буряты у себя в улусе русского человека, сбежавшего из тюрьмы. Долго жил он у них. Делал им ножи, топоры и другие штуковины. Был он большой мастер по железу. Вот он и прижил бурятке дочку… И у нас, у тунгусов, бывало такое… Смотришь, тунгус тунгусом, а глаза светлые, волосы красные.

Встретила меня жена Аюра без слез, без крику, потому что у бурят грех плакать по покойнику. Бают они, што отмучился человек на грешной земле, где холод, голод, несправедливость и злоба. Я тоже так кумекаю. Отгостил я в Барагхане, а перед самым отъездом говорю Ханде, так звали жену Аюра, что ее муж перед смертью велел мне взять в дети их младшего сына, чтоб я сделал из него охотника.

О эльдэрэк! Как поднялась она на меня! Большущие глаза ее налились злобой, а из широкого рта вылетали проклятья. И так взъелась на меня окаянная баба, что была готова задушить или совсем проглотить бедного Воуля.

Я скорей в дверь и даже попрощаться позабыл.

Уехал к себе на стойбище с пустыми руками. Жили мы тогда на Аргаде-реке, за Скаликом.

Прошли весна и лето. На зелени тайги появились ярко-желтые и кровянистые заплаты. Красиво! Наступило время любви у изюбров. Охотники в лес, и я за ними. Богиня Бугады помогла мне упромыслить большого жирного быка. Живу сыто, хорошо, а у самого на душе больно, словно рыси скребут своими острыми когтями. Не выполнил наказ друга. Как можно изменить своему слову?! Это уж самое последнее дело.

В те времена жил в Тунгене большой шаман. Я не любил шаманов. Когда-то, давным-давно, убил один из них мою мать, оставил меня в восемь лет сиротой. А тут все же не смог обойтись без шамана. Может, думаю, разрешит мне украсть мальца, отведет в сторону мой великий грех.

Пришел к нему, обсказал все по порядку и спросил, как мне быть.

Долго думал шаман, а потом баит:

— Иди к бурятке и возьми ребенка, как брал наш предок у волчицы волчонка, чтоб сделать из него себе помощника на охоте. Так и считай его волчонком и дай ему кличку Волчонок. Он будет великим ловцом, ежели твой друг Аюр нарек его преемником своей охотничьей тропы.

Шамана отблагодарил шкуркой лисенка и с легким сердцем направился прямо в Барахан.

Теперь я не в гости шел к Ханде, а крался, как мой древний предок к логову волчицы. Но мне-то надо было выкрасть всего одного голенького, беспомощного крикуна — детеныша человека, которого я стану кликать и считать Волчонком.

Жена Аюра доила коров у богатого соседа. Я дождался темноты. Слышу, дети угомонились. Воровато проскользнул в юрту, оглянулся кругом.

В переднем углу юрты, в деревянном шкафу, сидел Будда-Амитаба. Перед ним чуть светилась лампада; рядом с ней дымилась благовонная хвоя священного можжевельника.