Чтение онлайн

Но я всё же сдерживаю гримасу каждый раз, когда замечаю следы её плохого сна — запавшие щёки, тёмные круги на бледной коже, покрасневшие глаза. Она то и дело массирует шею, где, кажется, каждые десять минут с удвоенной силой возвращается зажим.

Мне хочется избавить ее от боли, которой я стал причиной, но не буду. Единственная доброта, которую она проявила ко мне до этого момента, была, когда я ничего не осознавал и не мог запомнить, и я ни за что не признаю этого раньше, чем она сама.

Когда я вернулся в хижину, Луна потребовала искупаться в небольшом озере, видимо, отчаянно желая покинуть домик. Я ее не виню. Я уверен, что ей было скучно, и после нашего плаванья по адским течениям, я отнес ее в хижину, чтобы она выспалась то транквилизатора и отскреб с себя весь налипший ил. Но поскольку она была без сознания, все что я мог сделать — это протереть ее тело полотенцем, а это не лучшая замена настоящему мытью.

Я только окунулся в боксерах, не желая ее пугать, а потом устроился на скользком от воды камне, пока мои чистые джинсы ждут своего часа на ветке. Она плещется возле водопада, возможно, просто затягивая время, раз ее кожа и одежда уже чистые. Ее лиф сушится неподалеку от меня. Он пропитан речной грязью, и кое-где из него выдраны перья. В воде ее шопенка развевается вокруг, как крылья, когда она перестает намыливать кожу и переключается на ткань юбки.

Учитывая, как разнесло грозой реку под водопадом, чудо, что это озеро уцелело. И хотя сейчас прохладно, вода все еще хранит остатки летнего тепла, а Луна, кажется, не имеет ничего против холодного воздуха. Она кажется невесомой и умиротворенной, а ее руки длинными и грациозными, когда она смывает мыльную пену с изгибов своего тела. Когда она приподнимается, чтобы накинуть юбку на сухой камень, сексуальные ямочки над ее пухлой задницей выглядывают из-под поверхности воды. Каждый раз, когда она поворачивается, я вижу мягкие очертания ее груди.

Я не должен смотреть, но у мужчины не так много силы воли, когда дело касается его жены.

Мне вспоминается ее тихое пение, хотя я и не узнаю мелодию. Сегодня она довольно разговорчива, хотя последние несколько минут и были самыми тихими за утро. Возможно, это нервы, а может, она хочет отвлечь одного из нас. Или обоих. В любом случае, когда я не смотрю, мне нравится ее слышать.

Мне приходилось быть настороже каждую минуту, что я наблюдал за ней, издали. То, что она наконец рядом, кажется глотком свежего воздуха. Она в безопасности. Она здесь. И она моя.

Почти.

Довольно скоро я возьму ее, но не раньше подходящего времени.

— Ты знаешь, что я тебя не боюсь?

Я хмурюсь, моргая, чтобы посмотреть на нее. Она стоит ко мне лицом, погрузившись поглубже, так что вода в озере скрывает ее грудь.

— Что бы ты не вытворял с этой штукой, — она кивает на лежащий у меня на коленях арбалет. — И все эта задумчивость, нахмуренность, злодейские взгляды. Со мной это не работает.

Я смотрю вниз, вдруг увидев ситуацию глазами того, кто не знает, как работает арбалет. Я возился с ним, целился туда-сюда, проверял натяжение, искал трещины на корпусе и хотел убедиться, что устройство, которое я сделал специально для своих рук, все еще работает, как нужно.

Неудивительно, что она думает, будто я пытаюсь ее запугать.

— Я тебя раскусила, — продолжает она. — И не думаю, что ты правда причинишь мне вред.

От самой мысли об этом меня охватывает гнев.

— Никогда.

Я откладываю арбалет в сторону, продолжая вертеть в руках затупившийся болт из колчана. Это нужно для того, чтобы растягивать кожу и не давать ладоням стать зажатыми, и надеюсь, движение выглядит скорее игрой, чем запугиванием.

Она дергает подбородком.

— Так кто научил тебя стрелять из арбалета?

Меня охватывает боль такая острая, что мне требуется мгновение, чтобы понять, что она не хотела по мне ударить. Я откашливаюсь.

— Я сам научился. Мама подарила мне его на семнадцатилетие.

Что-то заставляет ее нахмуриться, прежде чем она отворачивается. Ее голос звучит легко, когда она отвечает через плечо:

— Я бы спросила, что за родители дарят оружие на день рождения, но папа подарил Ноксу кинжал, когда тому исполнилось шестнадцать.

Я собираюсь сказать, что мне тоже их дарили, но она театральным жестом перекидывает волосы на другую сторону и улыбается.

— Я попросила у папы на шестнадцатилетие вечеринку на яхте, конечно же.

Я усмехаюсь..

— Конечно же.

Она не знает, что я уже в курсе всего. По слухам, что ходят в Новом Орлеане, Луна пригласила на шикарную яхту всех своих одноклассников, а некоторые дети и не мечтали испытать что-то подобное. Темой вечеринки были сказки, и она давала костюмы и короны всем, кто просил, а также возможность сделать профессиональный макияж и прическу. Ни о ком не забыли. И уже поэтому вечеринка стала легендарной.

Два года спустя, на ее восемнадцатый день рождения, люди все еще о ней говорили. Я был в городе меньше недели, когда об этом услышал, и был тут же сражен. Мы с братьями росли в изоляции, в округе с численностью населения меньше, чем во французском квартале, так что было невероятно наблюдать за тем, как она не только дала всем почувствовать себя причастными, но и правда их такими сделала. Для нее никто не был чужим.

Отец учил нас, что в каждом из рода Королей живёт внутренняя борьба, которую не выиграть, пока не найдёшь успокоение своей ярости. Для него этим успокоением стала мама, его идеальная противоположность. Когда мы находим свою половину, Судьба врезает имя суженого в самую душу. Мы ощущаем это спокойствие в глубине костей, но не обретем покой, пока не сделаем её своей.

Луна — моя идеальная противоположность. Настолько же безрассудная, насколько я осторожный, городская девчонка, но свободнее меня. Если оставить ее наедине с собой, она будет испытывать свои пределы, пока не сломается, но если я буду рядом, когда она столкнется с жестокой реальностью мира, я прослежу, чтобы она не пострадала. Когда она станет принадлежать мне, я дам ей ту свободу, которой она желает. Со мной она наконец будет в безопасности и сможет расправить крылья. Она идеально впишется в семью Фьюри, когда я наконец уговорю ее нас принять.

— Но почему арбалет? — спрашивает она. — Мне кажется, ружье было бы лучшим подарком для охотника.

— Для тех, кто целится, — поправляю я и пожимаю плечами. — У нас в оружейных столько огнестрела, сколько только может понадобиться, и каждый Фьюри после прохождения Недели Испытаний получает фамильный кинжал. Я сломал свой «первый детский арбалет», когда в первый же день убегал от бурой медведицы…

— Стой, стой, стой, — она водит пальцем из стороны в сторону. — Эти слова не вяжутся друг с другом. Для начала объясни, что за «Неделя Испытаний».