Чтение онлайн

Я категорически утверждаю, заявил Врач, искать надо женщину. И снова льются Хатарины приглашальные слова. Я даже знаю, как эта женщина выглядит. Мой чуда, мой мосторг! Точнее, как она должна выглядеть. Милицейские фотороботы не имеет ничего общего с действительностью. Эти фотороботы составлены тупицами. Если бы похитительница на самом деле выглядела так, как ее увидели милиционеры, ей и шагу больше некуда было бы ступить. Выгляди она так, как ее увидели милиционеры, она давно была бы найдена где-нибудь среди бомжей и нищих. Но эта женщина не может быть нищей. Эта женщина не может жить на ординарную зарплату. Невозможно представить человека, который с трудом тянет до очередной получки, а, дотянув, все заработанное спускает на мороженое для чужих детей. Известно, добрая тетя угощала детей не молочным мороженым за полторы тысячи. Она позволяла детям выбирать самим, и они выбирали, конечно, не молочное за восемьсот рублей. Папася, мамася.

Дальше.

В неизвестной похитительнице должно быть некое обаяние, нечто притягивающее, привлекающее детей. Дети, как правило, не любят и боятся нищих, бомжей, уродов. Они боятся пьяных и грубых. Значит, похитительница не урод, вполне терпимо одета, помните, кто-то из свидетелей вспоминал сочетание алого и белого? Возможно, она когда-то работала в детском саду, может, она и сейчас там работает, об этом он, Врач, не может говорить уверенно. И есть такая деталь: неизвестная похитительница – человек не жадный. На просьбу детей купить дорогое мороженное, мамы обычно отвечают – у нас еще молоко не куплено, мы еще хлеб не взяли… А добрая тетя все предлагала сама, никто ее за язык не тянул. Она без раздумий проявляла щедрость.

Дальше.

Женщина, которую мы ищем, скорее всего, шатенка. О черных или светлых волосах вспоминают немногие. И она не стара. Это подтверждается ее длинными ногами. Что такое для ребенка длинные ноги? Да, конечно, мало покрытые. Добрая тетя носит короткую юбку. Наверное, в этом все дело. Ноги могли быть и не длинными, но они были достаточно обнажены, а отсюда впечатление – длинные.

– Так длинные или короткие? – удивился Ежов.

– Обнаженные. Так вернее, – сказал, подумав, Врач. – Отсюда вывод – она не стара. Пожилая женщина, тем более старуха, не натянет на себя короткую юбку.

– Сажал я одну… – начал было Ежов, но его оборвали.

Врач ухмыльнулся:

– Невозможно не заметить ноги, если они обнажены. Еще труднее обрядить в мини старуху. Женщина, женщина… – несколько раз повторил он, впадая в задумчивость. – Целует пурпур крыл… Зрелая женщина… Не старуха, не пожилая, но и не пигалица… Не хулиганствующая девчонка пятнадцати лет… Нет, нет… Зрелая женщина… Папся, мамася… Она понимает детей… Она может любоваться ими… Она готова проводить с ними день-деньской. Хотите на чертово колесо? Пожалуйста. Хотите в парк? Пожалуйста! Любой девчонке надоело бы день-деньской шляться по паркам, а старухе просто не хватило бы сил… А ей хватает… Иногда она перемещается в пространстве даже слишком стремительно – трое детей найдены совсем в других районах, на большом расстоянии от дома…

Врач вдруг пробормотал, уставившись на Роальда:

– В этом деле, Роальд, есть только одна загадка.

– Ну?

Все молча смотрели на Врача.

– Шатенка. Носит коробкие юбки. Зимой брюки и шапку. Нормального роста, средних лет, в границах тридцати. Привлекательна. Достаточно обеспечена. Имеет массу свободного времени, поскольку совершала свои подвиги среди бела дня и в самых разных районах города. Проделывает свои дела обычно в те часы, когда людям не до прогулок. Терпелива и вынослива. Ей хватает сил и терпения часами бродить с чужим ребенком по паркам и улицам. У нее ровный характер, она не накричала ни на одного ребенка. Наверное, она любит детей…

– Любит? – удивился Ежов.

– Несомненно… – Врач задумчиво смотрел в окно. – Наверное, она очень любит детей. А если быть совсем точным, она любит какого-то одного, совершенно конкретного ребенка…

– Олежку, – подсказал Шурик.

Никто на него не взглянул, все смотрели на Врача.

– Правильно. Она ищет некоего Олежку. Она ищет совершенно конкретного мальчишку. Возможно, она сама его потеряла. Отсюда еще один вывод – она живет одна. У нее нет семьи. Она одинока. Невозможно представить, чтобы люди, живущие с ней, не заметили бы ее странных прогулок или чужих детей, время от времени появляющихся в квартире…

Врач замолчал.

– Это все? – спросил Роальд.

– Нет, не все… – подумав, добавил Врач. Он не походил на себя. Даже движения его сейчас выглядели замедленными. – Я уже сказал, в этом деле существует всего одна загадка…

Он выдержал паузу, но, пожалуй, без умысла, просто ему еще надо было подумать.

– Какая именно? – спросил Роальд.

– Почему, найдя детей, она их бросает?

– Как почему? – удивился Ежов. – Поматросила и бросила. О чем тут спрашивать? Дура есть дура.

– Спугнули ее, вот и сбежала, – подтвердил Скоков.

Вельш и Шурик промолчали. Роальд грубо сказал:

– Дуй дальше!

– Напомню историю маркизы де Дампьер…

– Она тоже проходит по этому делу?

– Угадал, Ежов. По этому делу проходят многие. Маркиза де Дампьер тоже. Ей было двадцать лет, она была прекрасно воспитана, но время от времени ее будто дергало током. Она вздрагивала, мышцы лица на мгновение искажались. Воспитанная, любезная, всегда с нежностью и с мягкостью взирающая на мир, юная маркиза ни с того ни с сего начинала вдруг выкрикивать грязные ругательства. Она ругалась, как извозчик, она ругалась похлеще извозчика. А придя в себя после приступа, ничего не помнила и смертельно обижалась на родителей, пытавшихся пересказать ей то, что она совершала в беспамятстве. Это очень грубые слова, я вообще не знаю таких слов, утверждала она. И была права, потому что ее устами грязные ругательства выкрикивала ее болезнь. Да, да, опять болезнь. Невропатолог Жорж Жиль де ля Туре, я уже упоминал сегодня синдром Туре, говоря о Моцарте, назвал вновь открытую болезнь болезнью «генерализованных тиков». При некоторых проявлениях этой болезни человек, не сознавая того, может совершать поступки, которые сам не в состоянии понять.

– А мне кажется, – прервал Врача Ежов, – все эти лекции надо кончать. Вопросов задавать можно много. Ты предложил свой, почему, дескать, эта баба бросает детей, а я предлагаю свой. Я, конечно, не психолог, хотя к людям присматриваюсь. Я сыщик, это прежде всего. Как нормального сыщика меня тоже интересует главный вопрос. Но для меня он звучит несколько по-другому. Не почему она бросает детей. а почему она их ворует? Зачем они ей?

– Ага, – торжествующе выкинул перед собой палец Врач. – Хочешь спросить, почему, украв детей, она их бросает?

Ежов дернулся, он не хотел идти на поводу у Врача, но вдруг рассмеялся:

– А ведь точно. Сдаюсь.

Даже Роальд улыбнулся. По его лицу было видно – он захвачен словами Врача.

– Ты считаешь, у нее это что-то вроде болезни? Она может совершать свои поступки как бы в беспамятстве, а потом даже и не помнить о них?

Врач кивнул:

– Такая гипотеза многое объясняет.

– Но, черт возьми, – сказал Ежов, – это делает ее еще опаснее.

– Почему? – спросил Скоков.

– Если она ничего не помнит, если она действует как во сне, рано или поздно она опять кого-нибудь загубит.

– Подожди, Коля, – сказал Роальд. – Ты, Леня, правда считаешь ее больной?

– Предполагаю, – ответил Врач.

– Все равно она преступница, – сказал Ежов, заглядывая в пустую кофейную чашку. – С любой точки зрения она нарушает законы.

– На это можно взглянуть иначе, – возразил Врач. – Скорее всего, она сама жертва. Думаю, когда-то с нею случилось несчастье. Она ищет конкретного ребенка с совершенно конкретным именем. Я думаю, это может происходить так. Она идет по улице, ни о чем таком не думая. Ее мозг находится как бы в тени, все ее прошлые неприятности загнаны в глубину подсознания, она крайне редко к ним возвращается. Она ведет совершенно обычную, совершенно ординарную жизнь. Но вот она идет по улице и ее вдруг что-то пронзает. Она чувствует что-то вроде электрического удара. Какой-то ребенок, идущий рядом с мамашей, напоминает ей того, которого она ищет. Она вся дрожит. Внешне это, наверное, никак не проявляется. Она продолжает идти, как шла, но ее мозг уже переключился, в нем одна доминанта, одна мысль: ребенок впереди – это тот ребенок, которого она ищет! Этот ребенок должен быть с нею! Незаметно, но упорно она следует за ребенком, привлекшим ее внимание Так же незаметно она приходит к мысли, что это ее ребенок. И если предоставляется возможность, она уводит его. Иногда ее приступы могут тянуться долго – до двух суток. Как вы помните, некоторые дети даже побывали в ее квартире. У нее много игрушек. Дети вспоминали о ней с восхищением. Они же не видят и не понимают того, что происходит с доброю тетей. Им это так же недоступно, как понимание того, что мороженое, брикет которого стоит десять тысяч, вредно не потому, что, съев его, можно простудиться, а потому, что оно стоит именно десять тысяч. Какое-то время похитительница счастлива, ее мозг работает только на находку. Ведь она вернула потерянное! Но затем вновь что-то происходит. Папася, мамася. Приступ кончается, она начинает мыслить, как ординарный человек, при этом она ничего о случившемся не помнит. Она видит рядом с собой чужого ребенка, она пугается. Ею овладевают страх и растерянность. Испуганная, ничего не понимающая, она просто бежит. Она не слышит слов малыша. Она их уже не может слышать. Она ведь ничего не помнит из совершенного. Это ее спасает. Какое-то время нервное напряжение еще держит ее, но потом и оно проходит. Остается непонятное томление. Неясное, мучительное. Эта женщина все время должна бояться…