Чтение онлайн

Гордій лъ жадно, а отецъ нехотя кусалъ и медленно пережевывалъ. Первый рвался услышать, что случилось съ отцомъ, но инстинктивная жалость къ любимому отцу удерживала его отъ разспросовъ, а второй медлилъ раскрыть свое горе предъ другомъ-сыномъ, боясь потерять его любовь къ себ.

— Но Гордюша пойметъ, думалъ отецъ. Онъ у меня умный, онъ не похожъ на сестеръ. Онъ проститъ отца, если даже я виноватъ…. Ршимость придала старику бодрости, и онъ заговорилъ ровно, внятно:

— Ты часто слышалъ, Гордій, упрекъ матери, что такіе же чиновники, какъ и я, даже занимающіе мсто хуже моего, имютъ свои дома, дти ихъ ходятъ, какъ куколки, а у меня, кром долговъ, ничего нтъ. Откуда чиновники все это берутъ? Жалованье у нихъ не боле моего, а у другихъ даже мене!.. Они берутъ взятки, надуваютъ просителей, тянутъ съ одной стороны и съ другой, противной, общаютъ и той, и другой, а въ конц концовъ, сдлаютъ въ пользу того, кто имъ больше надавалъ. Они умютъ длиться съ высшими, и потому дло бываетъ шито-да-крыто…. Они заглушили въ себ совсть, усвоили взятки, какъ жалованье казны, безъ чего немыслимо существованіе службы…. Я не могъ усвоить этого, я не бралъ взятокъ, меня къ тому не допускала вра въ Бога, стыдъ, честь…. Ты, сынишка, спросишь: откуда же ты, отецъ, приносилъ домой — рдко, правда, а все же приносилъ, по сто, по пятидесяти, по десяти и по пяти рублей? Правда, правда. Я приносилъ въ годъ разъ пять — шесть такія деньги, всего въ годъ рублей двсти — триста… Он не валились мн съ неба, мн давали ихъ люди, но давали за мой трудъ, за то, что я работалъ, что я училъ просителей, какъ надо вести дло, что указывалъ статьи закона, на которыя имъ нужно опираться. Но я не бралъ денегъ за то, что или пускалъ ихъ дло въ ходъ, или держалъ дло подъ сукномъ, или подводилъ дло подъ подходящія статьи закона, но идущія въ разрзъ съ правдою дла…. Клянусь Господомъ Богомъ, совсть моя чиста! Я не обидлъ ни одного человка, не гнулъ закона въ одну сторону, какъ объ этомъ меня ни просили! какія деньги за это ни предлагали…. Но если ко мн приходилъ проситель, разсказывалъ въ чемъ его дло, спрашивалъ какъ ему поступить, — я ему это разъяснялъ, и за это, только за это, получалъ благодарность…. Иногда просили меня написать прошеніе, и я, если видлъ, что трудно найти просителю сочинителя, по серьезности его дла, по запутанности законовъ объ его дл,- я сочинялъ прошеніе…. Какую же я плату бралъ за свой трудъ? Я бралъ, что давали, я никогда не торговался, не говорилъ — мало, не просилъ больше…. Скажи же, мой сынишка, есть-ли въ моихъ поступкахъ неправда, беззаконіе?

Гордій, нахмуривъ брови, слушалъ внимательно; но онъ плохо понималъ отца. Въ его голов не рисовалась картина; отвлеченныя мысли отца не слагались ни во что опредленное, ясное, — и онъ молчалъ, стараясь припомнить еще разъ слова отца.

— Ты плохо понялъ меня, мой глупенькій мальчикъ? спросилъ отецъ, посл нсколькихъ пытливыхъ взглядовъ, брошенныхъ на сына. — Я разскажу теб понятнй. Кто правъ изъ двухъ учителей? Одинъ, посл уроковъ въ класс, занимается на дому съ гимназистомъ, сыномъ богатаго человка, который платитъ учителю за это деньги, платитъ за то, что учитель помогаетъ мальчику приготовлять на дому уроки; но въ гимназіи, въ класс, учитель забываетъ объ ученик, за котораго ему платятъ, одинаково для всхъ учениковъ объясняетъ урокъ, одинаково — ровно вызываетъ всхъ къ доск, ставитъ всмъ баллы по отвту… Другой учитель — не таковъ. Онъ тоже получаетъ деньги, чтобы помогать гимназисту приготовлять посл обда уроки; но этотъ учитель лнивъ, не занимается дома съ гимназистомъ, проводитъ послобденное время въ свое удовольствіе, а за то прямо ставить своему ученику пятерку или четверку, хотя тотъ плохо знаетъ урокъ; онъ и другихъ учителей проситъ быть несправедливыми, и т, по доброт или дружб, соглашаются… Какой же изъ двухъ учителей правъ? котораго ученики боле любятъ?

— Первый — честный человкъ, а второй — плутъ и мошенникъ!. порывисто и громко отвчалъ Гордій.

— Ну, слушай дале, мой глупый мальчикъ, продолжалъ отецъ. — Ты видлъ у меня толстыя книги? Это — законы. Такихъ книгъ до сотни. Сколько нужно потратить времени, чтобы знать хорошо, гд, что и какъ написано въ этихъ книгахъ!.. Простой народъ, мщане, купцы, военные не знаютъ законовъ. Который же изъ двухъ чиновниковъ лучше? Тотъ-ли, который выслушаетъ человка, въ чемъ его дло, справится съ законами и потомъ скажетъ, куда и какъ нужно обратиться съ просьбой? Или тотъ, который прямо скажетъ: дайте мн вотъ столько рублей, и я дло ршу въ вашу пользу? Незнающій законовъ человкъ даетъ деньги, а чиновникъ начинаетъ вести дло только затмъ, чтобы противная сторона явилась къ чиновнику, дала ему взятку, а потомъ чиновникъ возьметъ да и спрячетъ дло. Проходитъ годъ. Приходить къ чиновнику первый проситель, спрашиваетъ о своемъ дл,- не по форм написано прошеніе, отвчаетъ чиновникъ. — Напишите другое, и дло будетъ ршено въ вашу пользу… Чешетъ въ голов проситель, пишетъ опять прошеніе, опять даетъ взятку чиновнику, и опять тотъ длаетъ то же самое… Ну, понялъ, сынишка?

— Да, да! Второй — обманщикъ, а первый — честный человкъ! порывисто и громко отвтилъ Гордій.

— Такъ и мн кажется… Послушай же, что будетъ дальше, боле оживленно, продолжалъ отецъ. — Бдный тягался съ богатымъ. Онъ пришелъ ко мн и слезно просилъ помочь. Я зналъ его дло, оно было у меня въ стол. Онъ уже жаловался въ судъ, въ губернское правленіе и везд проигралъ, а между тмъ онъ былъ правъ… Я пожаллъ его и написалъ ему прощеніе въ сенатъ. Я хорошо написалъ! Не спалъ ночи, каждое слово обдумалъ, каждую строку нсколько разъ передлывалъ, трое сутокъ рылся въ законахъ, — и вышло прошеніе хорошее. Я самъ зачитывался имъ!.. Сенатъ, посл моего прошенія, потребовалъ къ себ дло и ршилъ его въ пользу бдняка… Ну, какъ ты думаешь, хорошо я сдлалъ?

— Да, да, отецъ! и Гордій хватаетъ руку отца и крпко цлуетъ ее.

— А вышло, что скверно… Бдный сталъ богатъ и, угощая, по поводу другаго дла, совтника моего стола, хвалилъ меня и, по простот, показалъ ему мое черновое прошеніе… По нашимъ законамъ, чиновникъ не иметъ права самъ сочинять прошенія по дламъ, которыя въ его стол… Совтникъ взялъ да и представилъ мое прошеніе губернатору… И вотъ, за это прошеніе меня прогнали со службы, при всхъ въ присутствіи назвали взяточникомъ, крючкодемъ!..

Отецъ гордо смотрлъ, глаза его разширились, онъ теперь далекъ былъ отъ грусти. Подъ вліяніемъ оправданія сыномъ, въ немъ зашевелился протестъ, заговорило возмущенное чувство правды. Но протестъ, геройство не могутъ долго владть чувствомъ и мыслями бднаго, обремененнаго семействомъ чиновника. Онъ скоро начинаетъ сознавать, что нтъ пользы отъ самовосхваленія, что его протестъ и гнвъ дале безлюднаго мста у собора не пойдутъ, а семья лишилась средствъ къ жизни, а жена будетъ пилить его каждую секунду, а по городу пойдетъ слухъ о немъ, какъ о взяточник, и слухъ дойдетъ до дтей!.. И вотъ, бойкій шалунъ начинаетъ звать его Гордюшу, его единственнаго дорогаго друга-сына, — сыномъ взяточника!.. Нтъ, это тяжело! Это выше гнва на несправедливость!.. И какъ-то сразу пропадаетъ гнвъ, и только скорбь, тоска, жалость наполняютъ всего старика. И хлынули слезы изъ глазъ его, и бгутъ он ручьями по щекамъ его, и онъ сидитъ безъ движенія, какъ статуя, изъ глазъ которой струится фонтанъ слезъ.

Гордій тоже сидитъ безъ движенія. Рядъ тревожныхъ вопросовъ, какъ рой пчелъ, закружились и зашумли въ его голов.

— Гд же правда? Въ гимназіи нтъ правды. Гимназисты богатыхъ родителей безъ труда сидятъ на первыхъ партахъ; сильные бранятъ и бьютъ слабыхъ; юркій шалунъ избгаетъ порки, а его Вася, его худенькій, робкій Вася, умеръ отъ розогъ!.. Въ суд тоже нтъ правды! Его отецъ, вчный труженикъ, спина котораго согнулась отъ вчнаго сиднія за бумагами, — и вотъ онъ прогнанъ, этотъ богомольный тихій старикъ, прогнанъ со службы, прогнанъ, какъ крючкодй!.. Гд же правда, гд же правда?…

Но мысли мальчика принимаютъ другое направленіе, при вид слезъ отца, его убитой, окаменлой фигуры:- Вдь онъ правъ, чего же плакать? мелькаетъ у мальчика вопросъ; но, вмсто отвта, невольно лзетъ и ему въ голову мысль: что же будетъ съ матерью, дтьми теперь, когда отецъ не будетъ доставать денегъ?… И ему рисуются картины нужды, горькой нужды! И не можетъ онъ безъ слезъ видть этихъ картинъ, и рыдаетъ онъ безъ всхлипыванія, безъ вздоховъ, какъ отецъ, неподвижно сидя, и безцльно смотритъ впередъ, хотя слезы слпили глаза….

А осеннее солнышко уже дошло до горизонта, готовится скоро спрятаться и какъ бы дразнитъ природу. Смотри, молъ, природа, какое я хорошенькое, сколько силы во мн и пожалй, что я скоро ухожу, поскучай обо мн; вдь ты, природа, женщина, ты любишь веселье и смхъ, любишь перемны, долгая привязанность, даже красавца-солнышка, наскучаетъ теб. Да, солнышко знаетъ это, и, яркое, широкое, какъ распустившійся павлинъ, поворачиваясь и опускаясь все ниже и ниже, испускаетъ снопы мягкихъ, не жгучихъ, пріятно-теплыхъ, заманчивояркихъ, кокетливыхъ лучей….

Смотритъ соборъ на солнышко, и горятъ его позолоченные куполы, и гордо посматриваютъ они на желзныя крыши домовъ города, что не умютъ они такъ свтло смотрть на солнышко, что только кое-гд, какъ маленькія звздочки, сверкаютъ крыши тамъ, гд краска соскочила съ нихъ…. Смется соборъ надъ каланчей полиціи, что, какъ дурная трава, вытянулась она и стоитъ, какъ оголенное отъ втвей дерево на толстомъ пн, съ окошками, какъ трещинами въ кор сухаго дерева, и съ сторожемъ въ черномъ плащ, какъ вороной на самой верхушк того же оголеннаго дерева. И доволенъ соборъ, что солнышко какъ бы не обращаетъ вниманія на каланчу, что оно только невзначай, ошибкою, изрдка броситъ на каланчу снопъ слабыхъ лучей; и, чуть-чуть отразясь въ угольномъ окн, не освщаютъ эти лучи каланчи, и стоитъ она скучная, высокая, худая.

Недоволенъ соборъ подгорною и ревнуетъ онъ ее къ солнышку. Ишь, вдь, какъ обняло солнышко сады и блыя хатки въ подгорной! Какъ нжится оно въ зелени садовъ и какіе переливы оставляетъ на этихъ садахъ! Вонъ, какъ желтые цвты водяной кувшинки на темной вод заросшаго озера, разбросаны среди садовъ подгорной золотистыя кущи яблонь. Он уже съ пожелтлыми листьями; но солнышко своими лучами прильнуло къ нимъ, а яблоньки обхватили лучи солнца своими объятіями, закрыли ихъ своими втвями, и только листья выдаютъ поцлуи солнышка съ яблоньками, изъ желтыхъ сдлались красными, какъ румянецъ на щекахъ красавицы выдастъ жгучій поцлуй ея любовника… Вонъ цлыя рощи вишенъ. Он уже совершенно безъ листьевъ и, какъ старыя кокетки, шалятъ и играютъ съ солнышкомъ: ихъ сренькая, тоненькая, гладко-обтянутая ноша блеститъ, но не краснетъ, а капельки клея, выступившія изъ трещинъ коры, горятъ, какъ алмазы перстней на сухихъ пальцахъ старухи…. Но боле всего нжится солнышко съ березками. Его лучи пронизываютъ жиденькія, стыдливо-опущенныя внизъ вточки березокъ, пробгаютъ мимо ихъ и ласкаютъ травку у корней; и скучаютъ, ревнуютъ вточки березокъ, и жалобно, безжизненно склонились он своими головками, какъ бы стыдясь посмотрть на солнышко, какъ бы завидуя и любуясь счастьемъ травушки внизу; и жалко стало березокъ солнышку, и бросило оно на нихъ снопы шаловливыхъ лучей, но березки, какъ бы пугаясь нежданной ласки, стали блдными, блая кожа ихъ еще боле поблла, какъ будто кровь отхлынула отъ воры, а лучи солнца, какъ бы довольные ихъ стыдливостью, сплошною массою слабыхъ блестокъ отражаются отъ каждой точки березокъ…