Чтение онлайн

Наконецъ, объ пересиливаетъ чувство состраданія, и однимъ только чувствомъ безстрашнаго полководца полна его рчь: о, вы миріады духовъ безконечныхъ! О, силы, съ которыми можетъ сравниться своимъ всемогуществомъ только Всевышній! Вы сражались въ недавней битв съ честью и славой, но вы проиграли битву…. Но разв могъ самый высокій умъ предвидть, чтобы такая несмтная сила безсмертныхъ могла когда-либо узнать пораженіе? Кто, даже теперь, посл испытанной неудачи, можетъ подумать, что это войско, сверженное съ высоты неба, не можетъ опять своей собственной силой возвратиться назадъ, въ предлы отечества? Разв можетъ хотя одинъ, изъ всего воинства Бога, сказать, что вы проиграли упорную и страшную битву вслдствіе моихъ ошибочныхъ совтовъ, или вслдствіе моей трусости, испуга въ опасную минуту? Нтъ! Самодержавный Богъ царствовалъ мирно, только одна пышность была признакомъ его божественной власти, отъ всхъ были скрыты тайныя силы, поразившія насъ во время битвы, — и мы имли право заключить, что онъ, повелитель, сидитъ на трон, какъ царь и Властитель небесный, только потому, что на то была наша воля, а не собственныя его достоинства, слава о которыхъ терялась въ такомъ отдаленномъ времени, что скоре приписывалась ему только по привычк. Это дало намъ смлость возстать и это было причиной нашего пораженія…. Но мы теперь знаемъ Его силу, мы не будемъ стремиться искать новой битвы, не будемъ возбуждать врага къ нападенію. Теперь намъ разумне дйствовать надо. Чего невозможно исполнить силой, то можно сдлать обманомъ и хитростью, и пусть тогда научится Онъ, что тотъ, кто лишь силой одной управляетъ, можетъ врага покорить въ половину. Пространство наводитъ на мысли о новыхъ мірахъ; да и было когда-то преданіе на неб, что Онъ намренъ былъ создать новый міръ и тамъ поселить какое-то племя, нжно имъ любимое. Туда-то, въ міръ новый, должны мы стремиться и сдлать его убжищемъ нашимъ…. Но мы не можемъ, во всякомъ случа, покориться! Пусть будетъ война и война безконечно!..

И въ воображеніи Могутова рисуется классный залъ. За кафедрой сидитъ Красновъ. Онъ провелъ рукою но волосамъ, приподнялъ голову отъ книги, обвелъ слушателей, какъ бы желая узнать ихъ мысли и чувства, своими живыми фосфорическими глазами, и началъ говорить плавно, громко, хотя глухо, безъ искусственнаго пафоса и жестовъ, но съ горячимъ увлеченіемъ.

У человка всегда было дв цли въ жизни: съ одной стороны, стремленіе къ наслажденію жизнью, къ удовлетворенію своихъ физіологическихъ потребностей; съ другой — стремленіе познать окружающее, отъ окружающаго перейти къ боле далекому, отъ земли къ небу и, наконецъ, проникнуть въ глубь самаго неба. Постепенно шли впередъ люди въ познаніи земли и неба и постепенно составляли изъ своихъ знаній ученіе о земл и неб. Изъ изученія земли люди все боле и боле извлекали удобства для жизни физической, а изъ изученія неба они составляли себ религіи, составляли себ идею бога, — того идеала, приблизиться къ которому невольно стремится человкъ. Вы знакомы уже съ религіями народовъ, знаете, что вс эти религіи — созданіе ума человческаго. Знанія людей шли впередъ, — и измнялись идеалы, измнялись религія. Но среди всхъ религій есть одна, вчная, неизмнная, истинная религія, религія нашего Бога, разъясненная Христомъ. Сатана Мильтона не похожъ на злаго духа нашей религіи, но Мильтонъ и не имлъ желанія иначе толковать истины священнаго писанія, какъ и Дантъ не имлъ этой цли; хотя адъ Данта ближе къ аду священнаго писанія, чмъ сатана Мильтона къ злому духу. Мильтонъ взялъ только сюжетъ изъ священнаго писанія, и его поэма, при сверхъестественномъ содержаніи, полна человчностью. Сверхъестественные герои поэмы близки намъ, возбуждаютъ живое участіе къ себ, потому что въ нихъ, при сверхъестественныхъ формахъ, живетъ человческая душа. Мильтонъ, какъ я уже сказалъ, былъ смлый борецъ за благо народа, врагъ деспотизма и насилія, и онъ, какъ бы свою собственную душу, свой идеалъ изобразилъ въ сатан. Какъ самъ Мильтонъ возставалъ противъ деспотизма Карла I, ревностно и упорно защищалъ свободу и народъ, презиралъ низкопоклоничество, любилъ трудъ, предпочиталъ бдность, неволю и гоненія стсненію своихъ убжденій, такъ и его сатана возсталъ противъ небесной автократіи, былъ сброшенъ въ адскую пропасть и тамъ, среди огненной пучины, имя врагомъ самого Бога, онъ не испугался, не упалъ духомъ, не измнилъ ни на минуту своихъ убжденій, остался мужественнымъ, смлымъ, готовый первый жертвовать собою для общаго блага и, вмст съ тмъ, любящій, понимающій горе другихъ, готовый плакать и страдать по ближнему. Это не сатана — врагъ людей, а другъ всего притсненнаго, поклонникъ свободы, мужественный боецъ за правду, великій полководецъ въ войн за народное благо. Это идеалъ, который имлъ вліяніе на всю Европу, которому невольно сочувствуешь, которому хочешь невольно подражать, въ которомъ живетъ любовь въ свобод, правд и добру, какъ это все жило въ душ самого Мильтона….

Раздался звонокъ. Классъ кончился. Изъ-за кафедры встала худая фигура Краснова. Онъ направился къ выходу изъ класса, и, вдругъ, кашель, глубокій, долгій кашель, душитъ его, заволакиваетъ слезами его живые глаза и покрываетъ его худое лице красными, чахоточными пятнами, — а кучка гимназистовъ стоитъ, какъ пораженная….

Жалкій вы плакса, господинъ Перехавшій! громко сказалъ Могутовъ и еще боле плотно укрылся одяломъ, желая заснуть. Но вмсто сна, образъ другаго учителя и сцены изъ его жизни начали носиться въ его голов.

Илларіонъ Сергевичъ Сидоровъ, учитель естественной исторіи, былъ хорошо сложенный, боле средняго роста, лтъ подъ тридцать, блондинъ, съ красивымъ, веселымъ, какъ-бы улыбающимся лицомъ. Онъ кончилъ курсъ въ педагогическомъ институт вмст съ Добролюбовымъ, который былъ его товарищемъ и другомъ. Онъ часто спрашивалъ учениковъ, толково разъяснялъ и поправлялъ ошибки, облегчалъ память нагляднымъ, насколько имлъ возможность, преподаваніемъ естественныхъ наукъ; но когда онъ водилъ учениковъ на ботаническія экскурсіи, когда, какъ исправляющій должность инспектора, все послобденное время проводилъ въ пансіон,- онъ съ любовью, съ увлеченіемъ, горячо разъяснялъ имъ ихъ вопросы, длился съ ними своими мыслями, давалъ имъ читать новые журналы и книги, охотно слушалъ, опровергалъ и разъяснялъ фантазіи и мысли, зарождавшіяся въ молодыхъ, горячихъ головахъ гимназистовъ. Его ученики уважали, какъ Краснова, любили, какъ Іоанова, врили, какъ тому и другому вмст, и довряли, какъ другу, какъ нян!

Начало весны. Въ класс свтло, и лучи солнца робко проходятъ чрезъ оконныя стекла, шалятъ зайчиками на потолк и стнахъ. Сидоровъ, стоя около передней парты, разсказываетъ о кактусахъ, о ихъ причудливыхъ формахъ, о ихъ листьяхъ-иглахъ, о ихъ громадной величин, о кактусовыхъ лсахъ въ жаркихъ странахъ, о роскошномъ цвтк кактуса, о вкусномъ сок внутри громаднаго кактусоваго плода, о томъ, какъ оригинально и искусно животныя жаркихъ странъ умютъ и любятъ пользоваться сокомъ этихъ плодовъ, — и вдругъ, когда въ головахъ учениковъ рисовались пышные, поразительно красивые лса и картины Африки, до ихъ слуха доходитъ слезливый, родящій, жалобный голосъ ребенка, ведомаго на скуцію.

— Простите! Ей-Богу, это не я! Ей-Богу, не я!

Сидоровъ вздрогнулъ, глаза его сверкнули гнвомъ и онъ, не докончивъ фразы, скоро вышелъ изъ класса.

Потомъ гимназисты, узнали, что Сидоровъ отнялъ у надзирателя ученика и, со словами: пороть стыдно и гршно, отослалъ гимназиста въ классъ; что по поводу этого случая собранъ былъ педагогическій совтъ, что на совт Сидорову пришлось просить извиненія у надзирателя и учителя, пославшаго ученика на порку; что на этомъ же совт, благодаря горячимъ рчамъ и доказательствамъ Сидорова и Краснова, благодаря согласію съ ихъ рчами Іоанова, принято ршеніе, прибгать къ розг только въ самыхъ крайнихъ случаяхъ.

Въ гимназіи перестали пороть. Не знаю, отмнена-ли теперь порка въ гимназіяхъ de jure, но de facto порка теперь не существуетъ [2] ; но во времена, описываемыя здсь, въ начал шестидесятыхъ годовъ, она царила въ гимназіяхъ, по крайней мр, на юг Россіи, и въ русской литератур еще только-что раздался голосъ Добролюбова о всероссійской гимназіи, разрушаемой розгою. Понятно поэтому, что протестъ Сидорова противъ розги былъ великъ въ глазахъ учениковъ, какъ наглядный примръ чего-то въ род героизма.

Не скоро дошло до юга Россіи вяніе новой жизни, жажда реформъ, обхватившія русское общество посл крымской войны; но за то скоро дошло до него реакціонное направленіе, обуявшее сейчасъ посл начала польскаго возстанія, казалось, еще боле горячо русское общество, чмъ прежняя жажда перемнъ и реформъ. Могутовъ былъ въ седьмомъ класс, ему оставалось только полгода до окончанія курса, когда отразилось реакціонное направленіе и на С-ской гимназіи. Прежде всего., бывшій инспекторъ, Терзаевъ, какъ его называли гимназисты, назначенный директоромъ въ К-скую гимназію, того же учебнаго округа, какъ и С-ская, по пути, захалъ въ городъ С-ль и прожилъ въ немъ три дня. Ухавъ три года назадъ сильно сконфуженнымъ, Терзаевъ теперь, въ эти три дня, какъ-бы желая изгладить изъ памяти гражданъ города воспоминаніе о некрасивомъ своемъ отъзд, бывалъ везд съ высоко поднятой головой, съ гордымъ взглядомъ, съ выраженіемъ лица и всей фигуры, ясно говорящими, что онъ теперь большая, очень большая птица. Ему захотлось побывать и въ гимназіи: вдь гимназисты видли его паденіе, такъ пусть же они увидятъ и его торжество. Онъ выбралъ для посщенія воскресный день и, прежде всего, пожаловалъ въ гимназическую церковь. Изъ церкви онъ пожелалъ пройтись по гимназическимъ заламъ, и свободные отъ занятій гимназисты, привыкшіе уже не бгать страха ради отъ глазъ директора, слдили, какъ Іоановъ, вмст съ нимъ, ходилъ по заламъ, дортуарамъ и классамъ гимназіи. Іоановъ, какъ всегда, былъ ровенъ и спокоенъ, а голосъ Терзаева, сильно отзывающійся востокомъ, еще громче, чмъ въ оны дни, раздавался по заламъ.

— Все осталось по старому, а я думалъ не узнать С-ской гимназіи! Только одно существенное измнилось, вижу: вынесены изъ рекреаціонной залы изображенія почившихъ монарховъ. Я вижу только благополучно царствующаго императора; но нтъ уже представительницы великаго и пышнаго времени — Екатерины, нтъ ея наслдника — Павла, нтъ Александра-Благословеннаго, нтъ, даже, суроваго блюстителя правды и порядка — Николая I. Вы замнили ихъ географическими картами и прекрасными картинами библейской исторіи?… Отличныя картины! но мн лучше нравится въ свободное время имть предъ глазами изображенія великихъ монарховъ и, глядя на нихъ, вспоминать дла недавняго прошлаго…. Знаете, очень поучительно прошлое! Какой постепенный прогрессъ виднъ въ жизни! Какъ недолговчны скачки впередъ, какъ они грозны въ начал и какъ смшны въ конц концовъ!

— Портреты покойныхъ императоровъ и императрицы Екатерины помщены въ зал совта. Эти картины недавно пожертвованы гимназіи, и, мн кажется, полезно дтямъ смотрть на нихъ и припоминать по нимъ священное писаніе, тмъ боле, что я засталъ портреты покойныхъ императоровъ сильно попорченными сыростью залы.

— Безспорно, безспорно! Особенно когда портреты перешли въ залу совта. Намъ даже необходиме почаще смотрть на нихъ и при этомъ вспоминать факты недавняго прошлаго! Я въ К-ской гимназіи непремнно заведу такой-же порядокъ. Вкъ живи, — вкъ учись!.. Ха, ха, ха!

Они вошли въ классный залъ пансіонеровъ и поровнялись съ небольшой кучкою гимназистовъ старшихъ классовъ, стоявшихъ около надзирательскаго стола, за которымъ, разговаривая съ учениками, стоялъ Сидоровъ и старшій надзиратель пансіонеровъ, бывшій въ этой должности и во времена Терзаева. Сидоровъ прервалъ разговоръ и своимъ обыкновеннымъ, свтлымъ взглядомъ посмотрлъ на проходившихъ мимо стола Іоанова и Терзаева, лице котораго теперь покрылось еще боле самодовольной улыбкой.

— А, Илларіонъ Сергевичъ! Вы кажется меня не узнаете? А я, представьте, чуть было не прошелъ, не поздоровавшись съ вами! Здравствуйте! И рука Терзаева слегка отдалилась отъ туловища, но, вроятно, не замтивъ подобнаго движенія со стороны руки Сидорова, не двинулась дале.