Чтение онлайн

— Наврядъ. Я слыхалъ, — есть долги, а я не охотникъ платить чужіе долги, хотя и очень интересовался mademoiselle Плитовой, звая, сказалъ Лукоискій.

— Не ожидалъ, не ожидалъ! А вдь…

— Прощайте, мн направо, сухо сказалъ Лукоискій.

— Желаю вамъ покойнйшей ночи, Орестъ Ильичъ! Не прикажете-ли проводить васъ?

— Нтъ, благодарю…

— Не ожидалъ, не ожидалъ! грустно повторялъ полицеймейстеръ, пока не дошелъ до своего дома — при полиціи, съ высокой, но покосившейся каланчей.

Могутовъ проспалъ посл обда до восьми часовъ. Когда онъ всталъ, луна ласково свтила въ окна его комнаты, рисуя на полу слабыя тни оконныхъ рамъ, и ему захотлось пройтись. Онъ перемнилъ блье, надлъ черный, почти новый, драповый костюмъ, какъ называютъ петербургскіе гостиннодворцы пиджакъ, брюки и жилетъ, когда все это одинаковаго цвта и одинаковой матеріи, — и, въ извстной уже намъ шуб и шляп, вышелъ изъ номеровъ полковницы Песковой. Онъ пришелъ въ городской садъ и началъ гулять по немъ. Ночь была морозная, отъ луннаго свта тни деревъ переплетали дорожки сада и кругомъ было тихо: пшеходовъ — ни души, только издали доносился рдкій гулъ и стукъ дущихъ гд-то дрожекъ, да на окраинахъ города, въ разныхъ мстахъ лаяли и выли собаки. Въ окнахъ присутственныхъ мстъ было темно, въ губернаторскомъ дом горлъ ярко огонь у подъзда и въ двухъ крайнихъ окнахъ…

Могутовъ ни о чемъ не думалъ, вдыхалъ полной и здоровой грудью свжій ночной воздухъ, смотрлъ беззаботно въ заманчивую глубь аллей и дорожекъ и тихонько напвалъ малороссійскую псенку о какой-то бдовой гетманш: «Да и не такъ гетманъ, якъ гетмонска маты хоче нами, нами козаками, турка взвоевати. Да и ни взвоюе, тилько разратуе, тилько нами, нами козаками Дунай загатуе».

— А гд бы тутъ газетъ почитать? вздумалось ему, когда ноги начали уставать, и онъ оставилъ садъ и вышелъ на главную улицу.

— Послушайте, обратился онъ къ мужчин, съ бляхой будочника, въ очень порванной барашковой шапк и въ дубленой шуб,- гд у васъ въ город есть трактиръ — съ газетами?

— Тракторовъ много, нехотя и сипло отвчалъ будочникъ, — а въ коемъ трактер глазеты показываютъ, — не знаю. У Тихова орфянки играютъ, а гд глазеты, — не знаю.

— Я хочу у васъ спросить, въ какомъ трактир вдомости печатныя получаютъ? Почтой изъ Петербурга приходятъ, и господа въ нихъ читаютъ о происшествіяхъ: буйствахъ, грабежахъ, наградахъ…

— А, вдомости! Въ какомъ трактер есть вдомости? не знаю. Господа здятъ за рку шарманку слушать, можетъ тамъ я вдомости есть.

— А далеко это будетъ?

— Сказано за ркой, икнувши и еще боле сипло, отвтилъ будочникъ.

— А сколько извощику нужно заплатить, если туда дохать?

— Два двугривенныхъ.

— Покорнйше васъ благодарю, повернувшись сказалъ Могутовъ.

— Баринъ! Ваше благородіе! догоняя Могутова, кричалъ будочникъ. — Вы, ваше благородіе, боле двугривеннаго извощику не давайте: боле не слдуетъ…. А мн, ваше благородіе, пятачокъ на водочку одолжите…. Вчера, гршнымъ дломъ, выпилъ, а нон голова дуже трещитъ, а похмлиться нечмъ Не откажите, ваше благородіе!

— Причина уважительная, это все равно, что на лекарство вамъ. Извольте, подавая пятакъ, сказалъ Могутовъ.

— Извощикъ! закричалъ будочникъ во все свое осипшее горло. Покорнйше благодаримъ. Извощикъ! Это точно: одинаково, какъ на лекарство. Покорнйше благодарю. Извощикъ!

Въ нимъ подъхало трое извощиковъ, перегоняя другъ друга, ругаясь и хлеща лошадей.

— Какъ зовутъ? строго спросилъ у перваго извощика будочникъ.

— Меня-то? отвчалъ передній извощикъ.

— Не батьку твоего лысаго, съ матерью дурою, а тебя! грозно сказалъ будочникъ.

— Феногеномъ.

— А номеръ какой?

— Номеръ? Номеръ сорокъ семь.

— Такъ ты вотъ слушай, сорокъ семь! Ты, сорокъ семь, свезешь барина въ трактиръ за рку, въ новую ресторацію. Да свезешь хорошенько! Потому — приставъ приказалъ! И приказалъ теб, сорокъ семь, боле двугривеннаго не брать. Слышишь? Баринъ тутъ внов, такъ чтобы обиды ни Боже мой! Приставъ приказалъ!

— Ладно, ладно, солдатское твово благородіе, трогая лошадь, отвтилъ извощикъ.

Трактиръ, въ который пріхалъ Могутовъ, былъ новеньмій, нсколько недль назадъ открытый для публики, и потому не усплъ еще принять той сальности и помятости, которыми такъ богаты трактиры всхъ русскихъ городовъ, не исключая Петербурга и особенно Москвы. Большая зала, чистая, хорошо освщенная керосиновой люстрой у потолка, чистыя блыя скатерти на столахъ, диваны безъ грязныхъ пятенъ и неровностей отъ сиднья, цвты на окнахъ не полузавялые; по средин одной изъ стнъ залы стоялъ огромный органъ, а чрезъ арку у противоположной стны былъ виднъ большой буфетный шкафъ и буфетный столъ, на которомъ и въ которомъ было много блеска отъ графиновъ, бутылокъ, вазъ и т. п.,- таковъ былъ трактиръ. Въ большой зал было почти пусто. За однимъ столомъ сидлъ низенькій, худенькій, съ сдыми усами и головой, отставной, судя по костюму, полковникъ. Онъ внимательно читалъ «Московскія Вдомости», держа ихъ огромный листъ за края, такъ что худыя руки полковника были перпендикулярны къ туловищу, а самъ онъ походилъ на т шесты на огородахъ, на которыхъ старый солдатскій мундиръ пугаетъ воробьевъ, замняя для нихъ настоящаго человка; передъ нимъ стоялъ холодный, едва начатый, стаканъ чаю, и, судя по этому, а также и потому, что онъ сурово и сердито посматривалъ на органъ, когда барабанъ органа громко стучалъ, можно было заключить, что не чай и не органъ, а внимательно читаемыя имъ «Московскія Вдомости» заставили его пожаловать въ трактиръ. На другомъ конц залы за столомъ сидло двое мужчинъ. Одинъ — боле средняго роста, съ продолговатымъ худымъ лицомъ, небольшими впалыми глазами, закрытыми выпуклыми синими очками, съ маленькой жиденькой бородкой и съ угреватымъ высокимъ лбомъ; другой — немного ниже ростомъ, съ округленнымъ лицомъ, съ живыми небольшими глазами, бритый и робко, и часто посматривающій по сторонамъ. Передъ ними на стол стояли графинъ съ водкой, нсколько бутылокъ пива и закуска на двухъ тарелкахъ.

Могутовъ услся за столъ, одинаково удаленный отъ обоихъ занятыхъ столовъ, и, когда человкъ подалъ ему «Петербургскія Вдомости» и порцію чаю, внимательно началъ читать газету и медленно пить чай. Двое мужчинъ за столомъ разговаривали громко и постоянно приказывали человку ставить новые валы и «пущать машину». Органъ игралъ правильно, тонъ его былъ мягкій, и въ зал былъ хорошій резонансъ.

Почти вслдъ за Могутовымъ, въ залу вошелъ новый поститель, молодой, лтъ двадцати шести мужчина, брюнетъ, съ. красивымъ лицомъ и большими прищуренными глазами. Он вошелъ развязно, немного пошатываясь, и, осмотрвъ залу, прямо направился къ столу, за которымъ сидло двое.

— Наше-съ вамъ, протягивая руку угреватому, заговорилъ онъ громко. Какъ я радъ, что васъ тутъ встртилъ. Я, знаете, зашелъ въ «Англію», пропустилъ, оживился и въ положеніе общественное вошелъ, а въ «Англіи», не то-что пріятелей, а образа человческаго нтъ. Я Таню не то что за образъ человческій, а даже за образъ женскій не считаю!.. Потянуло сюда музыку слушать. Правду говоря, не музыку слушать, а голову затуманить потянуло…. У меня, дорогой Викторъ Александровичъ, — онъ слъ за столъ, — голова дурацкая въ отношеніи загула! Скверная и въ другихъ отношеніяхъ, но въ отношеніи загула особливо скверная. Подавай ей компанію для этого, а такъ, значитъ, одна, по аглицки, въ уединенности, этого она никакъ не можетъ…. Примайте меня въ компанію!.. Судя по сему и по этому, указывая на графинъ и бутылки, говорилъ онъ все боле и боле громко и развязно, — вы тоже голову успокоить захотли? Ну, и давайте будемъ вмст кутить! А? Примете въ компанію?

— Садись, братъ, отвчалъ угреватый сильно въ носъ. Можно успокоеніе совмстно произвести. Мы уже малость въ успокоеніи обртаемся.

— И больше можемъ погрузиться въ оное, добавилъ круглолицый. — Душа человкъ, — Викторъ Александровичъ! подвигаясь къ угреватому и хлопая его по плечу, говорилъ красивый. А тебя, Филиппъ Федоровичъ, я хотя и мало знаю, но уважаю, потому вы оба люди образованные…. Перехавшій — профессоръ и музыку понимаетъ, а ты, Пантюхинъ, ты, братъ, — помщикъ! Настоящій помщикъ! Потому ты, братъ, гордый, какъ лордъ, и никого звать не хочешь, какъ самъ князь Король-Кречетовъ, чтобъ ему ни дна, ни покрышки!.. Выпьемъ, братцы!.. За ваше здоровье! наливая рюмки и поднявъ высоко одну, крикнулъ онъ.

Полковникъ сурово посмотрлъ на пирующихъ; посматривалъ на нихъ и Могутовъ, когда, отрывая лицо отъ газеты, пилъ чай.

— Выпить всегда можно, если не душа, а голова того требуетъ…. Ты за наше, а мы за твое…. Пьемъ, други моя! громко и сильно въ носъ говорилъ угреватый, онъ-же Перехавшій.

— Только нужно потише, потише, друзья, а то свободу другихъ нарушаемъ…. не будемъ мшать…. Можетъ люди почитать хотятъ…. захлебывая слова и тихо говорилъ Пантюхинъ, замтивъ суровое посматриваніе полковника.