Чтение онлайн

— Да, только три мсяца.

— Вы и въ Ч-скую губернію не просились, чтобы не мозолить глаза роднымъ? — спросилъ полицеймейстеръ, ласково улыбаясь.

— Да.

— Такъ, такъ. Стыдно!.. Да и каково родителямъ видть, можетъ-быть, самаго любимаго сына, да и вообще сына, присланнаго съ жандармомъ! Я самъ отецъ, — понимаю…. Стыдно, совстно!.. Ну, а что же вы будете длать у насъ? У васъ есть средства? Ваши родные могутъ помогать вамъ?

— Нтъ. У дяди есть средства, но на его счетъ живутъ мать и сестры. У меня есть около трехъ сотъ рублей. Я хотлъ попросить васъ, Филаретъ Пулліевичъ, помочь мн найти работу. Я принесъ показать вамъ мой гимназическій аттестатъ, — я съ медалью кончилъ гимназію, — и свидтельство института, въ которомъ прописано, какъ я занимался, чему учился и что исключенъ не за лность, — подавая бумаги, сказалъ Могутовъ.

Полицеймейстеръ взялъ бумаги. Онъ внимательно прочелъ гимназическій аттестатъ, въ которомъ сказано было, что Гордй Могутовъ, сынъ титулярнаго совтника, изъ дворянъ, окончилъ полный гимназическій курсъ, имя отъ роду восемнадцать лтъ, и на выпускномъ экзамен оказалъ слдующіе успхи въ наукахъ (шелъ длинный столбецъ гимназическихъ наукъ и противъ нихъ прописано было: отлично и очень хорошо). Затмъ въ аттестат говорилось, что Гордй Могутовъ, какъ лучшій по успхамъ и поведенію, награжденъ золотою медалью и можетъ безъ экзамена поступить въ университетъ. Въ свидтельств института полицеймейстеръ прочелъ, что стипендіатъ 4-го курса, Гордй Могутовъ, исключенъ на основаніи § 28 и что оный, Могутовъ, въ первыхъ трехъ курсахъ изучалъ такіе-то (перечисленіе ихъ) предметы и съ такими-то успхами (отличные и очень хорошіе), а на четвертомъ курс слушалъ такіе-то предметы (перечисленіе ихъ). Въ мастерскихъ, лабораторіи и чертежныхъ классахъ занимался отлично. Вс документы его, Могутова, выданы ему на руки, говорилось въ заключеніе институтскаго свидтельства. Эти документы полицеймейстеръ не сталъ читать, но перелистовалъ ихъ, подержалъ, свернулъ и, подавая ихъ обратно владльцу, спросилъ:

— Какую работу вы можете длать?

— Могу, составлять чертежи построекъ заводскихъ и вообще жилыхъ; могу быть техникомъ на фабрикахъ; могу давать уроки по предметамъ гимназическаго курса и могу перепиской заняться.

— Хорошо. Я постараюсь пріискать. Понавдайтесь чрезъ день, два…. или подождите до субботы, — сказалъ полицеймейстеръ и даже подумалъ сейчасъ же, гд бы найти для него подходящую работу.

— Я думалъ обратиться съ этою же просьбой къ Петру Ивановичу Кожухову. Какъ вы посовтуете, Филаретъ Пупліевичъ?

— Сходите, сходите. Это — прекраснйшій и умнйшій человкъ! Сходите.

— Извините, что обезпокоилъ васъ, — вставая, сказалъ Могутовъ.

— Вотъ что вы сдлайте. Я имю тутъ подъ городомъ имньице небольшое, хочу построить тамъ домишко. Попробуйте сдлать мн рисуночекъ дома. Если сдлаете хорошо и не дорого, я вамъ заплачу. Вы не дорого запросите? — улыбаясь спросилъ полицеймейстеръ.

— Въ Петербург за рисунокъ въ большой листъ ватманской бумаги бралъ пять рублей.

— Я пошутилъ насчетъ цны. Постарайтесь сдлать только хорошо. Составите хорошо, покажу губернскому архитектору: понравится ему — и онъ можетъ дать вамъ работу.

Могутовъ подробно началъ разспрашивать полицеймейстера о величин дома, вкус фасада, вид мстности и т. д. Полицеймейстеръ внимательно выслушивалъ вопросы и, вроятно, показались они ему толковыми, такъ какъ онъ подробно отвчалъ на нихъ и подробно развивалъ свою цль и свои вкусы. Оказалось, что ему нуженъ былъ домъ непремнно съ мезониномъ, съ террасою и балкономъ, выходящими на рку; что къ дому, прямо къ дому, долженъ примыкать амбаръ, вмщающій урожай съ десятинъ этакъ шестисотъ; что конюшни, на сорокъ лошадей, и скотный дворъ, на полтораста головъ скота, должны быть расположены напротивъ дома и недалеко; чтобы гумно и овинъ тоже были недалеко и противъ дома. Все должна быть каменное, не тсное, близко — „подъ руками“, далеко отъ огня, красиво, удобно и недорого.

— Вы не очень торопитесь, — прощаясь съ Могутовымъ, любезно говорилъ полицеймейстеръ. — Я въ этомъ году только матеріалецъ исподволь заготовлю, а строиться, коли Богъ приведетъ, разв на будущую весну начну…. Прощайте. А Петра Ивановича постите, непремнно постите. Это — умнйшій человкъ! Прощайте.

Могутовъ поблагодарилъ полицеймейстера за добрый совтъ и ушелъ.

Почти вслдъ за уходомъ Могутова къ полицеймейстеру вошелъ мужчина средняго роста, казавшійся низкимъ отъ его почти одинаковыхъ размровъ какъ въ вышину, такъ и въ ширину, съ круглымъ, опухшимъ лицомъ, щеки котораго закрывали и небольшой курносый носъ, и небольшіе, тусклые глаза. На немъ былъ синій, сборчатый у таліи, сюртукъ, высокіе сапоги и толстый шелковый платокъ, вмсто галстука; шейная золотая толстая цпочка часовъ, при ходьб хозяина, плотно лежала на туловищ, какъ потому, что была очень массивна, такъ и потому, что тихо и плавно, какъ поповка „Вицъ-адмиралъ Поповъ“, двигался, правильне плылъ, ея хозяинъ.

— Здравствуй, Мавръ Захаровичъ! — встртилъ полицеймейстеръ гостя, подавая ему руку. — Какой такой случай заставилъ тебя съ этакимъ грузнымъ тломъ тащиться ко мн? — ударяя лвою рукой по животу гостя и усаживая его въ кресло, спросилъ онъ потомъ.

— Здравствуйте и вамъ, — садясь и утирая платкомъ лицо, сиплымъ голосомъ сказалъ Мавръ Захарьевичъ Бибиковъ, лучшій каретникъ и 2-й гильдіи купецъ города С-нска. — Нужда, Филаретъ Пупліевичъ, заставила….

— Что такъ? Кто тебя обидть посмлъ? Неужели хозяйка плохо обдать стала давать?

— Экъ, Филаретъ Пупліевичъ, великъ мастеръ шутить!.. А похудаешь, ей-ей похудаешь!.. Ажно въ потъ бросаетъ! — утирая платкомъ лицо, говорилъ Бибиковъ.

— Ну, ты, того… отдыхай или отдыхни, какъ тамъ по-вашему, а я тмъ временемъ въ полицію схожу. Жрать-то, чай, хочешь?

— Пожрамши, Филаретъ Пупліевичъ. Благодарствуй. Испить бы — испилъ.

— Чаю нту, а водки погоди. Приду слушать немочь твою, такъ, глядя на тебя, можетъ и у меня вкусъ къ очищенной проявится.

Полицеймейстеръ ушелъ. Бибиковъ сидлъ, широко отодвинувъ одну ногу отъ другой и сутуловато держа голову вверхъ, такъ какъ шея у него была очень короткая и голова казалась прямо приставленной къ туловищу, отчего толстый платокъ, исполнявшій роль галстука, покрывалъ собою его затылокъ, а спереди самъ закрывался порядочной длины, рыжеватаго цвта, бородой. Онъ сидлъ покойно и только по временамъ утиралъ платкомъ потъ съ своего жирнаго лица, да очень часто позвывалъ во весь ростъ, причемъ правая рука его длала крестный знакъ, гд заставалъ ее звокъ, и такъ какъ она почти все время лежала на ручк кресла, то и крестила ручку кресла.

А полицеймейстеръ вошелъ въ канцелярію полиціи. Пройдя между столовъ на средину канцеляріи, онъ оглянулся на входную съ улицы дверь, мелькомъ посмотрлъ на стоявшихъ у дверей людей, подошелъ въ одному изъ столовъ канцеляріи и слъ около него на старый клеенчатый стулъ. Какъ сама комната канцеляріи, такъ и ея меблировка были грязны, стары и издавали особенный, чисто полицейскій, запахъ. Среди человкъ пятнадцати, занимающихся у столовъ, только двое были въ полицейскихъ мундирахъ, а остальные — въ самыхъ разнообразныхъ штатскихъ; физіономіи у всхъ были некрасивыя, большинство — люди старые, съ неправильными толстыми носами, небритые и, вообще, очень гармонирующіе съ грязью, оборванностію и запахомъ канцеляріи. Среди этой атмосферы, этой обстановки, этихъ лицъ, чисто одтый полицеймейстеръ, съ довольнымъ, гладко-выбритымъ лицомъ, былъ „словно горлица блая промежду сизыхъ, простыхъ голубей“; но налитыя темною кровью жилки на выпуклостяхъ его щекъ давали знать, что и онъ часто дышетъ этою атмосферой, живетъ отчасти жизнію этихъ людей.

Когда полицеймейстеръ слъ, къ нему подошелъ одинъ изъ полицейскихъ въ мундир.

— Что за люди? — спросилъ у него полицеймейстеръ, кивнувъ головой по направленію къ входной двери.

— Сапожникъ, Петръ Родіоновъ, арестованъ приставомъ первой части за драку на улиц и побои собственной его жены. Составленъ актъ для препровожденія къ мировому судь,- отрапортовалъ полицейскій.

— Петръ Родіоновъ! — громко крикнулъ полицеймейстеръ.

Къ столу подошелъ плотный, средняго роста, мужчина, съ довольно красивымъ, но сильно обрюзглымъ лицомъ, съ синякомъ подъ однимъ глазомъ и съ серьгою въ одномъ ух; онъ былъ не бритъ нсколько дней и одтъ въ старый и грязный костюмъ городскаго мщанина или ремесленника. Съ нимъ вмст къ столу подошла женщина лтъ двадцати, когда-то недурная съ лица, съ задумчивыми и почти безъ блеска глазами, съ тонкимъ, правильнымъ носомъ и длинными блыми зубами во рту, тонкія губы котораго были постоянно приподняты; одта она была въ городской костюмъ торговокъ, кухарокъ и т. д.

Подойдя къ столу, женщина упала на колни у ногъ полицеймейстера, обхватила ихъ руками и громко начала голосить; а мужчина, низко кланяясь, сипло, негромко и неразборчиво говорилъ:

— Виноватъ, простите, ваше высокоблагородіе…. Жена и дти… Не разорите, виноватъ.

— Смирно!.. Стать на ноги! — громко и внушительно сказалъ полицеймейстеръ.

Женщина встала и продолжала тихо всхлипывать, а мужчина замолчалъ и съ самой безсмысленною миной смотрлъ на полицеймейстера.

— Какъ это теб не стыдно, Петръ, драться на улнц, шумть, буянить? Да и съ кмъ драться? — съ собственной женой! Богъ веллъ жену любить и беречь, а ты бьешь ее. Нехорошо, стыдно! — говорилъ наставительно и съ чувствомъ полицеймейстеръ.