Чтение онлайн

— Одмши!.. Дверь не запирайте, — самоваръ приду взять и комнату уберу! — крикнула за дверью Лукерья.

Могутовъ засталъ Перехавшаго «одмши» въ поношенное суконное черное платье и въ несовсмъ чистое блье. Самъ Перехавшій днемъ былъ еще боле помятъ и некрасивъ. Платье висло на немъ какъ на вшалк, жиденькая бородка торчала безжизненно, завядши, какъ у мертвеца, угри на вискахъ, у лба, имли синій цвтъ и только сильно ввалившіеся, маленькіе, темные глаза его порой смотрли изъ-подъ выпуклыхъ синихъ очковъ живо и ярко. Онъ, казалось, самъ сознавалъ свою некрасивость и во время разговора — теперь съ Могутовымъ, да и вообще съ людьми — смотрлъ или внизъ, или по сторонамъ, и только изрдка и на одно мгновеніе вскидывалъ глаза на собесдника. Голосъ его, сильно носовой и непріятный, теперь тмъ еще непріятне, — въ немъ, кром носоваго тона, ясно слышалась охриплость мало спавшаго посл сильной выпивки человка.

— Вы извините меня! Вчера я, какъ школьникъ, обрадовался, благо былъ пьянъ, свжему человку и наболталъ съ три короба о себ, а о васъ самихъ почти ничего и не спросилъ, — такими словами встртилъ Перехавшій Могутова. Онъ крпко, на сколько позволила сила его тощей руки съ длинными, некрасивой формы пальцами, пожалъ руку гостя и усадилъ его.

— Но вы сегодня отплатите мн тмъ же и такъ же откровенно и подробно передадите о себ, какъ я вчера наболталъ о своемъ я, — сказалъ Перехавшій, и мелькомъ посмотрлъ на Могутова. Показалось ли ему, что Могутовъ, смотрвшій на него и невольно припоминавшій вчерашнюю встрчу, не довряетъ его словамъ или не понимаетъ его желанія вдругъ, посл единственной и притомъ пьяной ночи, вступать въ откровенность, — только лицо Перехавшаго покрылось непріятными складками, которыя обыкновенно сопутствуютъ смху, но которыя, появляясь безъ него, возбуждаютъ или отвращеніе, какъ іезуитская улыбка, или жалость и скорбь, какъ улыбка Квазимодо и Гуинплена, — и онъ, измнивъ свой голосъ изъ доврчиво-пріятельскаго на серьезный мало-знакомаго, продолжалъ, не ожидая отвта Могутова:

— Пьяному, конечно, простительны откровенность и навязчивость, но…. Да разв можетъ явиться у кого-либо мысль не доврять и бояться такой жалкой фигуры, какъ моя? — Онъ сталъ противъ Могутова и молча простоялъ нсколько секундъ, скрестивъ руки `a la Наполеонъ, склонивъ голову на бокъ, увеличивъ еще боле морщины на лиц и глядя въ потолокъ. Знаете ли, какая мн сейчасъ пришла въ голову мысль? — заходивъ по комнат, продолжалъ Перехавшій, причемъ складки на его лиц смягчились и мягкая улыбка затушевала ихъ рзкость. — Базаровъ былъ того мннія, что умная женщина должна быть непремнно уродомъ, а я того мннія, что только уродливый мужчина можетъ быть добрымъ, любящимъ, — безъ своекорыстія добрымъ, безъ эгоизма любящимъ…. Мн даже кажется, что большая ошибка изображать Христа съ правильными, красивыми чертами лица. При той всеобъемлющей любви на словахъ и на дл, которою проникнутъ былъ Христосъ, Онъ не могъ быть прекраснымъ, — Онъ, по-моему, долженъ быть величественно-некрасивъ.

— Вы не видали Христа на картинахъ Ге и Крамского? — спросилъ немного погодя Перехавшій, кинувъ моментальный взглядъ на Могутова и, какъ бы узнавъ по его лицу отвтъ, продолжалъ:- Я что-то читалъ, будто у этихъ художниковъ Христосъ подходитъ въ моему представленію о Немъ. И если эти художники рисуютъ Христа такимъ, они правы: Ге и Крамской поняли, что только такой Христосъ можетъ любить міръ, не алча и не жаждя для себя богатства и красоты міра, — любить міръ и не пользоваться любовью міра!..

— Природа такъ прекрасна! — продолжалъ, помолчавъ немного, Перехавшій съ замтною грустью въ голос. — Такъ ярко на неб свтятъ звзды, такъ нженъ свтъ луны, такъ музыкально журчаніе ручья, шумъ ркъ и ревъ водопадовъ! Такъ нжно поетъ соловей въ ночной прохлад освщенныхъ луною лсовъ и рощъ! Такъ весело чирикаютъ жаворонки раннимъ утромъ, когда восходящее солнце, какъ Богъ, бросаетъ съ горизонта пурпурные лучи на міръ, а міръ свжо и бодро идетъ къ нему на встрчу! Такъ полонъ нги отдыхъ въ тни деревьевъ въ полдень жаркаго дня, когда вся природа, пораженная величіемъ всплывшаго на средину неба бога-солнца, замерла и только кузнечики трещатъ въ трав, да быстрыя ласточки рютъ въ воздух!.. А какая музыка, когда загремитъ громъ, польется дождь, загремитъ громъ — и молнія, какъ мысль, какъ разумъ, мгновенно освтитъ небо и землю! Она то робко блеснетъ тамъ и здсь, то, собравшись съ силой, часто засверкаетъ кругомъ и заставляетъ робкое человчество вздрагивать, жмурить глаза и оснять себя крестнымъ знаменіемъ… Но гд же ей, уму и разсудку, осилить тьму?… Слабетъ молнія, пропадаетъ совсмъ, и заволакивается надолго небо срыми, свинцовыми тучами, и мороситъ рденькій, плаксивый дождикъ…. Но и осень прекрасна. Вы замчали ли, какъ довольно, какъ величественно-спокойно деревья роняютъ свои листья? Какъ красавица природа снимаетъ свои уборы и безъ нихъ остается хотя мене блестяща, но еще боле прекрасна, — мене сладострастной, но еще боле любящей… А блый, ослпительный при солнц, мраморный при лун покровъ земли зимою? А мертвый покой, въ безвтренный морозъ, въ волшебномъ лсу, волшебно-убранномъ снгомъ?… И при этомъ тамъ мало хлба, такъ дорого топливо, такъ трудно-доступны квартиры, такъ раззорительна для здоровья наука, такъ стснительна любовь женщины — и царитъ въ мір, подмченная Дарвиномъ, борьба за существованіе, и полонъ человкъ, этотъ царь природы, халуйства, эгоизма, мщенія, хитрости, злобы, низости и лжи…. Нтъ, нтъ, только уродъ можетъ любить міръ, не ненавидя міръ! Только мужественно-некрасивый Христосъ могъ быть Христомъ, Спасителемъ міра!..

Говоря эту длинную рчь, Перехавшій тихо ходилъ и, доходя до стнъ комнаты, опирался на нихъ руками и лниво поворачивался. Окончивъ, онъ слъ. Лицо его покрылось пятнами, угри на вискахъ покраснли, а чистые и длинные ногти на его неправильныхъ, тощихъ пальцахъ приняли розовый оттнокъ, какъ у здороваго человка.

— Разскажите, голубчикъ, о себ! — сказалъ онъ усталымъ шепотомъ и доврчиво положивъ руку на колни Могутова.

— «Экій чудакъ! — думалъ Могутовъ, слушая тираду о красот природы и о необходимости Христу быть некрасивымъ. — Изъ-за чего волнуется? „Изъ-за Гекубы споръ, а что ему Гекуба?“ — Я хочу спросить у васъ, Викторъ Александровичъ, что за люди полицеймейстеръ и правитель губернской канцеляріи? — сказалъ онъ, когда Перехавшій доврчиво попросилъ его разсказать о себ. — Полицеймейстеру мн нужно сегодня объявить мсто квартированія, такъ я хочу попросить его помочь мн найти какую-нибудь работу. Какъ вы думаете, не напрасно ли буду утруждать?… А можетъ вы укажете, къ кому обратиться за работой? Я хорошо черчу, могу составлять смты и всякіе планы, разрзы домовъ, фабрикъ, машинъ. Кром того, я кончилъ гимназію съ медалью и могу обучать всмъ гимназическимъ наукамъ…. Пишу я тоже недурно и скоро, — могу перепиской заняться.

У Перехавшаго, когда началъ говорить Могутовъ, складки на лиц увеличились и затушевка смха, смягчающая ихъ, пропала, а его рука приподнялась съ колнъ Могутова и начала нервно дергать жиденькую и тощую бородку своего хозяина. „Какой я дуракъ! — подумалъ онъ при этомъ. — Вообразилъ, что такъ вс и должны бросаться ко мн на шею и выставлять на показъ свою душу! Только с-нская дрянь лазитъ, а вотъ петербургскій человкъ, умный по виду, — онъ ко мн только по длу, онъ не довряетъ мн…. Значитъ я еще не совсмъ мертвый человкъ, — подумалъ онъ немного погодя. Складки на лиц его сгладились, а рука перестала щипать тощую бородку и опять легла на колни Могутова. — Онъ спрашиваетъ у меня совта, — думалъ онъ дале, — значитъ, признаетъ мой умъ, знаніе людей… Проситъ найти ему работу, — значитъ, думаетъ, что въ город довряютъ мн, уважаютъ мою рекомендацію… Я, кажется, черезчуръ мнителенъ и недоврчивъ къ себ…“.

Какъ человкъ больной, съ обезсиленной мускульною дятельностью, Перехавшій имлъ чувствительные нервы и безъ устали работавшій мозгъ, работавшій чаще всего надъ самимъ собою. Подъ вліяніемъ самоконтроля и строгаго разбора самыхъ незначительныхъ поступковъ и словъ другихъ лицъ, если только слова и поступки хотя отдаленно касались его, онъ началъ держаться на почтительномъ отдаленіи отъ людей, чуждаться ихъ и то приписывать себ странное уродство, совершенную негодность для жизни, то считать себя дивнымъ врачомъ, исцляющимъ всевозможныя душевныя болзни; но за то все жалкое, забитое, больное, подавленное горемъ и страданіемъ находило въ немъ лучшаго друга, брата, мать, любовницу. Происходило это, конечно, потому, что только „кто боленъ самъ, тотъ горячо и жадно внимаетъ всти о больномъ“, — что только голодный пойметъ голоднаго, что только съ голоднымъ можетъ отршиться голодный отъ эгоистической мысли сравненія, отъ чувства зависти, а слдовательно и отъ грусти или злобы. И никогда, быть-можетъ, голодный не бываетъ боле счастливъ, моментально, но сильно, какъ когда другой голодный сочтетъ его не за голоднаго, попроситъ у него кусокъ; и никогда, быть-можетъ, Перехавшій не былъ такъ счастливъ, какъ когда услышалъ отъ питерскаго радикальнаго, — ибо присланнаго съ конвоемъ, — дятеля просьбу оказать ему и помощь, и совтъ. Подъ вліяніемъ сильной радости, онъ заговорилъ:

— Это вы хорошо придумали! Сходите. Полицеймейстеръ — недалекій человкъ, безъ подкладки опредленныхъ убжденій, безъ регулирующей мысли въ поступкахъ, но по природ не злой и простой. Вы съ нимъ — откровенно и просто. Вы, молъ, сами отецъ, съ вашими дтьми можетъ тоже случиться грхъ, недоразумніе, увлеченіе…. что-нибудь въ этомъ род…. Онъ вамъ помочь можетъ, такъ какъ полиція и вообще начальство у насъ, въ Россіи, иметъ громаднйшее вліяніе. Стоитъ нашему начальству захотть и, увряю васъ, русскій народъ будетъ первымъ народомъ въ мір, а не…. Впрочемъ, мы объ этомъ потолкуемъ съ вами въ другой разъ. Кожуховъ самъ кончилъ университетъ, долженъ понять ваше положеніе и, наврное, поможетъ. Вы ему на эту тему и начните рчь…. Надо вамъ замтить, что посл манифеста о вол у насъ, на Руси, образовалось какое-то недоразумніе. Администрація косо смотритъ на помщика, помщикъ — на администрацію, та и другой смотрятъ на мужика съ злымъ пренебреженіемъ, а на купца — съ завистью; но вс — и помщикъ, и администрація, и купецъ, и крестьянинъ — готовы обрушиться, разорвать въ куски людей протестующихъ. Есть, конечно, исключеніи, но я говорю о большинств. Предъ дятелями практическими и предъ наукой и знаніемъ вс благоговютъ. Кажется, вс чувствуютъ себя слабосильными для дла въ присущихъ имъ роляхъ и костюмахъ и ждутъ инстинктивно науку къ себ на помощь, хоть и ненавидятъ того, кто ихъ, неготовыхъ для дла, шевелитъ своею активною дятельностью…. Это я вамъ замчаю для того, чтобы вы въ разговорахъ съ ними прятали подале ваши цли, но какъ можно ясне обнаруживали ваше знаніе науки, фактовъ науки, даже выводовъ науки, но не соціальныхъ выводовъ, а выводовъ необходимыхъ для хозяйства индивидуально: для превращенія раззореннаго имнія въ доходное, для увеличенія удоя издыхающихъ коровъ, для загребанія большихъ кушей при помощи разнаго рода прожектовъ и т. д. и т. д. На эти удочки вы можете поймать и работу, и покровительство, и деньги; но вы погибли, если обнаружите ваши соціальныя убжденія, идущія въ разрзъ съ ихъ убжденіями. Васъ будутъ слушать, даже будутъ многіе благоговть предъ вами, нкоторые будутъ слегка спорить, но большинство донесетъ на васъ, перековеркавъ ваши мысли до безобразія, и вс, ршительно вс, будутъ избгать имть съ вами какое-либо дло…. Я не считаю дураковъ дураками: по-моему дуракъ — несчастный человкъ, а несчастный человкъ — дуракъ, и думаю, что если при этихъ условіяхъ…. Впрочемъ, объ этомъ мы потолкуемъ посл….. Самъ лично я ничего не могу общать. Я постараюсь, разспрошу и что можно сдлаю…. Но вамъ пора….

Онъ досталъ изъ кармана жилета хорошенькіе, чистенькіе серебряные часы, съ особенною осторожностію открылъ ихъ и посмотрлъ на нихъ съ пріятною улыбкой.

— Десятый!.. Вамъ какъ разъ пора, — продолжалъ Перехавшій. — Полицеймейстеръ, посл рапорта у губернатора, пьетъ теперь чай дома. А вы на домъ и отправляйтесь: какъ будто съ визитомъ и желаете съ нимъ познакомиться, какъ съ хорошимъ человкомъ и вліятельнымъ гражданиномъ города, а о дл — только въ конц, къ случаю-де пришлось. И Боже васъ упаси являться съ жалкой физіономіей и съ плаксивыми словами! Какъ можно боле самоувренности, бойкости и, главное, солидныхъ и умныхъ словъ. Мы люди дла, а не слова — девизъ всхъ теперь…. Ну, идите съ Богомъ и надвайте вашу шубу. Сегодня, впрочемъ, тепло, солнце весеннее, можно и въ пальто, но вы надвайте шубу, — это солидне, да и я мелькомъ вчера замтилъ, что она у васъ внушительнаго вида….

Могутовъ протянулъ руку, но Перехавшій не принялъ ее, заявивъ, что когда онъ наднетъ шубу, то пусть зайдетъ къ нему и онъ дастъ ему для удачи визитовъ свою счастливую руку.

— Вотъ еще что, — давая свою счастливую руку и осматривая кругомъ и вдоль Могутова, когда тотъ явился въ шуб, продолжалъ Перехавшій:- Я забылъ сказать, что уроками, вроятно, вамъ не позволятъ заниматься. Мн не позволили… Не знаю, какъ теперь. Но все-таки вы не настаивайте на урокахъ: ищу, молъ, технической работы, а за неимніемъ оной готовъ, пожалуй, и уроки давать.