Чтение онлайн

Следующий кадр представлял собой секретнейшие переговоры между Александром Третьим и Францем Иосифом, которого играл Влад Дорошевич. Стоя друг перед другом, они по очереди декламировали Некрасова.

'Однажды в студеную зимнюю пору… – начинал Франц-Иосиф.

– Я из лесу вышел! – громогласно отвечал Александр Третий.

– Был сильный мороз? – вопрошал Франц Иосиф.

А на заднем плане недвижно сидел механически турок. После окончания монаршего диалога лицо Турка сняли крупным планом, попросив повращать глазами, чтобы намекнуть зрителю: этот турок не только в шахматы мастак.

– Перерыв, – бросил Хисталевский.

Понятно. Приехали меценаты – князь Святополк-Мирский, промышленник Смирнов, который уже писал на визитных карточках «Dr. Smirnoff», и братья Гавелы, владельцы студии.

Меценаты в павильон не зашли, встретились с Хисталевским в кабинете управляющего. Похоже, разговор для посторонних ушей не предназначался.

Арехин хотел было провести перерыв за шахматной доской, но тут пришли мастеровые и попросили очистить место работы: они будут устанавливать механику в комод.

Арехин поднялся из-за стола, который оказался комодом.

Мастеровые аккуратно сняли заднюю (или переднюю, откуда посмотреть) стенку, и стали прилаживать к ней поворотную раму, наполненную колёсиками, шестеренками, пружинками и прочими деталями. Были они даже не картонными, а нарисованными, но нарисованными очень убедительно: казалось, колёсики можно потрогать, а шестеренки, если затянут палец, то и прощай.

Мастеровые работали неспешно, но выходило ладно – детали были соразмерны друг другу, не приходилось подгонять и втискивать.

– А вот вы где! – вопреки расхожему мнению, в быту Шаляпин говорил негромко, не знаешь – не догадаешься, что это первый бас мира. – Вы, как я догадываюсь, в артистическом мире новичок?

– Почти. Ходил, разумеется, в театры, смотрел и синему.

– Ну, вы были по ту сторону рампы, это не в счёт. Позвольте на правах матёрого сценического волка дать вам совет: при всякой свободной минуте идите в буфет. Не я, но сам Островский устами своего героя изрёк: место артиста в буфете! И это не для красного словца, не шутки ради и не из презрения к актёрской братии. Наше ремесло забирает столько сил, куда землекопам и грузчикам! Потому и восстанавливать их, силы, следует при всяком подходящем случае, – Шаляпин взял Арехина под локоть и настойчиво повел прочь. – Буфет тут, конечно, плохонький, послевоенный, но что ж поделать, бывало, и такого не сыщешь.

Пройдя коротеньким коридором (студия размещалась в бывшей конюшне, вернее, занимала её часть, и Арехину постоянно слышалось то конское ржание, то запах навоза, несмотря на то, что лошадей в ней не держали лет десять, с той поры здесь был и госпиталь для венерических больных, и склад москательных товаров и даже студия мастеров живописи, так что чистили его не раз, но чутьё есть чутьё), они оказались в небольшой комнатке, которая и служила буфетом. В ней был собственно буфет, то есть большой шкаф с едой и напитками, была буфетчица, дама неопределенного возраста со следами былых надежд на лице, а больше – фигуре, были столы, стулья и актёры, Толстой и Дорошевич. Большего от буфета и требовать нельзя.

– Итак, господа, с почином! – сказал Шаляпин.

– С почином, – согласился Толстой, и отложил блокнот, в котором, на глазок, написано было немало. Писал он карандашом, простеньким, с медным колпачком-наконечником, защищающим грифель от случайной поломки.

– По этому поводу предлагаю шампанского. Любезнейший, есть у тебя шампанское? – обратился он к буфетчице, одновременно давая понять, что пребывает в образе, поскольку обращается к буфетчице, словно к ливрейному лакею.

Буфетчица молча поставила на стол четыре чашки кофе по-военному, то есть из смеси ячменя, цикория, желудей и толикой, не более зернышка на чашку, натурального кофе.

– Итак, господа, за наш дебют, – не выходя из образа, Шаляпин взял простую дешёвенькую чашку, но как взял: казалось, в руке его хрустальный кубок с наилучшим шампанским, которое только бывает в мире.

Увы, подобное перевоплощение доступно не всем. Арехин пил эрзац-кофе, и никакой шампанской благодати на него не сходило. Зато голова сохранялась ясной, а это-то и требовалось.

– Вы, Фёдор Иванович, как единственный среди нас профессионал, скажите прямо: выйдет из этого дела что-нибудь, или все это пустая суета? – спросил Толстой. – Мне семью содержать нужно.

– Скажу, – согласился Шаляпин, поставив чашку на стол. – Если у вас сейчас отходит поезд, который доставит в надежное, солидное место – бросайте всё и бегите на поезд. Но если ваше положение, скажем так, неопределённое, то веселитесь от души, старайтесь получить удовольствие, а опыт вы получите независимо от желания. Нет, никаких огромных барышей ждать вам я не советую. Хорошо, если заработаете столько, сколько за это время заработает мастеровой средней руки. Но много ли среди нас мастеровых? Нет, господа, наша цель здесь – не заработать.

– А какая?

– Учиться, учиться и ещё раз учиться жить сызнова. Не кое-как, не мастеровым средней руки, тем более не кучером или шоффэром (Шаляпин нарочно исказил последнее слово). Люди искусства должны жить искусством, стремиться не ниши выискивать, а вершины завоевывать. И потому мой добрый совет: старайтесь. Представьте, что фильму эту будут смотреть не пражане, венцы и берлинцы, а сама судьба. Возможно – только возможно! – нам и удастся снискать толику её благосклонности.

– Хорошо, мы поняли, – сказал Дорошевич. – Поняли и благодарны за совет. Но вам-то это зачем? Вы – звезда мировая, вас хоть сегодня ждут в Париже или в Милане.

– В Нью-Йорке, – поправил Шаляпин. – Через две недели я отправляюсь в Америку на гастроли.

– Тем более.

– Синематограф даёт возможность проверить, чего я стою без голоса, – Шаляпин вернулся к кофе, давая знать, что хочет помолчать. Побыть без голоса.

Помимо кофе, на столе была и ваза с печеньем. Шаляпин взял одну печенюшку, Дорошевич – две, Толстой же съел все остальные, а что не съел – положил в карман. Сразу видно человека, осознающего долг перед семьёй.

Арехин был не голоден, к тому же за последнее время он набрал два лишних фунта: все-таки сидеть сиднем часами за шахматным столиком не самое здоровое дело. Во время турнира он позволял себе и шоколад, и икру, и прочие деликатесы – мозгам нужно питаться, дабы быть во всеоружии. Потому ячменно-желудёвый кофе и печенюшки, из которых ему не досталось ни одной, его не смутили.

Как только последняя печенюшка исчезла в руке Толстого, их позвали на съёмочную площадку.

Процесс, как и говорил Шаляпин, действительно оказался изнурительным, хотя самому Арехину и со стула вставать не приходилось. Сиди истуканом, разве что изредка, как бы случайно, шевельни бесцельно рукой или выразительно моргни, чтобы искушённый зритель понял: с этой куклой всё сложней, чем кажется.

А на переднем плане разворачивались драматические события: люди заламывали руки, тяжело и протяжно вздыхали, пили шампанское (на самом деле сельтерскую воду), бросали в лицо перчатки, подносили к виску миниатюрные пистолеты, а к носу – флаконы с нюхательными солями. Было жарко, свои градусы добавляли кинопрожекторы, бьющие в лицо нестерпимым светом. Но актёры терпели, терпел и Арехин, радуясь, что из контактных линз он выбрал самые тёмные. Сцены снимались вразбивку, и Арехин, сидя в своём углу, ради развлечения составлял различные варианты фильмы, чередуя события то так, то этак. Любопытно, однако, было бы выпустить три, а то и пять вариантов фильмы, отличающиеся друг от друга технически лишь порядком сцен, а в итоге получилось бы три или пять различных историй. И ведь выгоды какие были бы! Интересно, почему до него никто до подобного не додумался? Инерция мышления или есть подводные камни, которых он не знает?