Чтение онлайн

– Где же будут проводиться съёмки?

– Большей частью в павильоне, в Праге.

– А Майерлинг?

– Кино – штука такая, в павильоне и Ниагару недолго соорудить, если понадобиться, и Зимний Дворец, и даже башню Эйфеля.

– Но нам они не понадобятся, надеюсь?

– Кто его знает. Сценарий постоянно дописывается. Упыри, вурдалаки, пришельцы с Марса и прочие заманчивые для публики действующие лица.

– Хороша компания, ничего не скажешь.

– Публике понравится, а это главное. Согласны?

– С чем? С тем, что упыри и вурдалаки понравится публике?

– Механического турка играть согласны?

– А Шаляпин точно будет?

– Контракт Фёдор Иванович подписал.

– Раз так, воспользуюсь случаем и я, – сказал Арехин.

– Тогда завтра Хисталевский ждёт вас по этому адресу в Праге, – Аверченко достал заранее припасенную бумажку. – За сим позвольте удалиться. Уж больно вода здешняя действует…

Аверченко ушёл.

Арехин остался на скамейке. Ни дать, ни взять, наслаждающийся видами буржуа на отдыхе.

Как удачно совпало: стоило Крупской попросить чудесное снадобье, как тут же его зовут сниматься в фильму о древнем алхимике, который это снадобье и придумал.

Случайность? Случайности встречаются, отрицать глупо. Но случайность случайности рознь. Как любят повторять марксисты, случайность есть проявление необходимости. Вполне закономерно, что режиссер хочет снять фильму – это его хлеб. Также закономерно приглашение в фильму знаменитостей, Шаляпина к примеру. Опять же закономерно в Праге вспомнить о чудесах былого, Големе, императоре Рудольфе, эликсире бессмертия или шахматном автомате. А в роли шахматного автомата и он, Александр Александрович Арехин вполне закономерен. Капабланка, пожалуй, был бы ещё закономернее, но он и далек, и уж больно дорог. Суточными и прожиточными его не прельстишь.

Что Крупская слышала о чудесных эликсирах – тоже закономерно: они с Владимиром Ильичом исколесили Европу и всякого наслушались, да и насмотрелись, вспомнить хоть швейцарское рождество. Единственное удивительное звено – письмо от Крупской и предложение Аверченко поступили с интервалом в один день, но и тут понятно, по крайней мере, со стороны Аверченко. Во время турнира Арехин на эту тему даже и разговаривать бы не стал, но сейчас, будучи победителем, он доволен и, верно, стал более податлив: отчего бы ни развлечься? Ведь в представлении человека со стороны кинематограф – сплошное веселье. Дивы, шампанское, а всего-то и нужно, что немножко повоображать перед камерой. Я – Ричард Львиное Сердце. Я – Гамлет. Я – дядя Ваня. Тут главное – счастливый билетик вытянуть, чтобы в фильме сняться. А ему и тянут не пришлось – сами пришли и сами дали.

А от пришедшего в руки счастья отказываться нельзя – покарает судьба, и покарает прежестоко.

Он посидел ещё с четверть часа, потом прошёлся вдоль бюветов, выпил стакан воды и вернулся в отель, собираясь этим же вечером оказаться в Праге.

Так оно и вышло.

Глава 2

– Нет, этот стол не годится. Я же сказал: эпохи Людовика Пятнадцатого, а это что?

– Это, конечно, не Людовик Пятнадцатый. Этот стол, с вашего позволения, из мастерской Марека Вобейды, что на улице Кржавы, – приданный в помощь ассистент студии «Баррандов», пан Кейш, выглядел совершенно спокойным. Хисталевский же кипел, словно забытый над костром чайник. Выкипит вода, а там и чайнику конец.

– И в чём сходство?

– Сходства никакого, вы правы, пан режиссёр. Но когда пан Чапек узнал, что Кемпелен заказывал стол для шахматного автомата, он тут же решил, что вам нужен именно такой стол.

– Такой?

– Да. Пан Вобейда клянется и божится, что этот стол – точная копия того, который его прапрадеду заказал Кемпелен.

– Ну да. Идентичный.

– Именно. Стол-то был самый обыкновенный, а Кемпелен к тому же заказал его без ящиков и перегородок, но дал указание укрепить парой брусьев. Один, можно сказать, каркас. Редкий заказ, потому и запомнился. Ну, и потом, когда узнали, что Кемпелен внутри стола смонтировал хитрую механику, стало ясно, почему заказ был таков – ящики и перегородки только бы мешали.

– Хитрую механику… – Хисталевский смотрел на пустое чрево стола. Уместиться внутри человек, пожалуй, и мог – особенно ребенок лет десяти. Даже и взрослый бы смог, если цирковой гимнаст из племени гуттаперчевых людей. Но играть в шахматы, да ещё хорошо играть, да при этом как-то управлять манекеном, чтобы тот двигал фигуры – поверить в это было трудно.

– Я её уже заказал, у часового мастера Плогоутека. Части огромного часового механизма, конечно, бутафорского. Лишь бы стол заполнить. Из картона. Так дешевле. Выкрасят краской под серебро, от настоящих не отличишь. Главное же – быстро, сегодня к вечеру и смонтируют.

– К вечеру – крайний срок, – Хисталевский обернулся к Арехину. Тот скромно стоял чуть позади режиссера, одетый в турецкий средневековый костюм, с приклеенными огромными усами, намазанный гримом для подобающей турку смуглости, с тюрбаном на голове. Арехин предпочел бы феску, но ему показали гравюру подлинного автомата, и пришлось смириться. Очки, опять же по настоянию Хисталевского, он заменил темными контактными линзами. Но хуже всего обстояло дело с губами – их немилосердно накрасили, будто не автомат он, а современный поэт Есенин.

– Но съёмку мы начнем прямо сейчас. Демонстрацию механизма снимем позже, потом смонтируем.

Арехин кивнул. Он знал, что фильма – не театр, её снимают кусочками: финал, середина, опять финал, сотни эпизодов, которые затем монтируют, и зритель видит целостное действие.

Он сел за стол на высокий табурет. Фигуры были расставлены заранее на бумажной доске, приклеенной к столу и имитирующей что-то вычурное и дорогое – палисандр, чёрное дерево, слоновую кость. Но сами фигуры были хороши – классические, стаутоновские.

Шаляпин, одетый во фрак, покрутил левую руку Арехина, имитируя завод механизма. Противник, Алексей Толстой, загримированный под Александра Третьего (решили, что пусть будет Третий), сделал первый ход. Партию заранее они не заучивали, договорились лишь, что это будет королевский гамбит. Да никто всю партию снимать и не собирался. Два хода в начале, ход в середине и финал.

Изображая нарочитую скованность, Арехин двигал фигуры медленно, раздумывая над ходом во время движения. Александр Третий отвечал быстро, не задумываясь: пленка дорогая, тратить её попусту не следовало. Но вот Хисталевский сказал:

– Изобразите задумчивость!

Толстой замер над доскою, а через три секунды раздалась команда «Камера, стоп»

– А теперь изобразите мат, – сказал режиссер Арехину.

– А толку? Зритель всё равно не услышит, – сострил Толстой.

Арехин сделал несколько ходов за белых и чёрных, после чего ответил режиссеру:

– Следующим ходом мат белым.

Опять зажужжала камера, Арехин сделал роковой ход, и Толстой, то есть Александр Третий, раздраженно покачал головой.

– Снято! – сказал Хисталевский, и поставил на страничке галочку. Если после проявки плёнки и просмотра выявится дефект эмульсии, или же игра актеров не удовлетворит режиссера, можно будет и переснять, но все надеялись, что обойдется: и плёнка дорога, и время.