Чтение онлайн

Наконец, первый съёмочный день завершился: у оператора кончилась плёнка.

Актёры неспешно разгримировывались в крохотной комнате, которую торжественно величали «артистической уборной». Единственный студийный гримёр не в силах был помочь всем, и занимался преимущественно Толстым. То ли Толстой показался ему самым беспомощным, то ли, напротив, самым властным.

Шаляпин подошёл было к Арехину, желая помочь, но с удивлением увидел, что тот управился сам.

– Вы, верно, играли в любительских спектаклях? – спросил он.

– Некоторым образом, – Арехин сменил линзы на очки, и был тому рад несказанно. Кокаин кокаином, а глаза всё же режет.

– И всё-таки позвольте пару советов, – и Шаляпин поделился тайнами грима. Пригодятся.

Тем временем и все остальные привели себя в обычный, неартистический вид. Ассистент режиссера раздал каждому по талону.

– По этому талону можете пообедать в кафе «У братьев», это на этой же улице, квартал вниз, – пояснил он.

– Вы с нами? – спросил Толстой Шаляпина.

– Увы, нет. Мне сейчас на вечер в честь какого-то банка, – сказал Шаляпин.

– Тогда, быть может…

– Разумеется, разумеется, – сказал Федор Иванович и отдал талон Толстому.

С уходом Шаляпина всё поскучнело.

– Что ж, не всем ходить по банкетам, а «У братьев» кормят вполне прилично, проверено. Гурьевской каши не подадут, но гуляш с кнедликами там выше похвал, – не дал вечеру испортиться Аверченко. – Пора, господа, пора.

Вчетвером – Аверченко, Толстой, Дорошевич и сам Арехин, – они вышли на улицу. Солнце клонилось к закату, но до сумерек времени было предостаточно. Конец мая, время долгих светлых вечеров и коротких соловьиных ночей.

Тёплый ветерок, девушки с кавалерами неспешно гуляют под липами, каштанами и прочими романтическими деревьями, извозчики, никого не ругающие, лошади с подвязанными под хвостами навозоприёмниками – всё дышало миром и покоем. Да и пора бы.

Кафе оказалось рядом, даже слишком рядом – Арехин был бы не прочь пройти ещё два-три квартала, остывая от суматохи творческого процесса.

Они вошли.

– Господа, садимся вместе, только вместе! – в отсутствии Шаляпина пост председателя занял Толстой. Никто и не претендовал.

Кельнер проводил их к столу на шестерых, за которым поместились бы и восемь человек послевоенной комплекции.

По талонам полагался порционный обед, в ожидании которого им предложили по кружке пива.

Арехин отодвинул кружку в сторону.

– Не нравится? А по мне, так очень даже приличное пиво, – сказал Аверченко.

– Я на диете, – объяснил Арехин.

– Тогда позвольте, не пропадать же добру, – перехватил кружку Толстой.

– На здоровье.

Аверченко только крякнул, и, немного подумав, заказал рюмку сливовицы – уже на живые деньги.

В финале обеда был подан кофе, где ячменя было немного меньше, а натурального кофе немного больше, нежели в том, что подавали в буфете.

– Я слышал, что Гавелы собираются перенести студию из Праги в предместье, кажется, в Баррандов – там и дешевле выйдет, и просторнее, – сказал Дорошевич.

– За чем же дело? – скорее, для поддержки разговора, чем из любопытства, спросил Аверченко.

– Как обычно, за деньгами.

– С деньгами создать не фокус хоть студию, хоть газету, хоть цирк шапито, – сказал Толстой. Дополнительная кружка пива сделала его добродушным. – Будь у меня сто тысяч золотом, уж я бы тогда…

– Что? – спросил Арехин.

Толстой понял, что вопрос непраздный.

– Я бы дом купил хороший, тысяч за сорок, сорок пять, а на остальные деньги жил бы и поживал.

– А для жизненного интереса? – вмешался Дорошевич.

– Жизненного интереса на долю каждого из нас уже выпало столько, что хватит на всё оставшееся время. Сиди, обдумывай, делай выводы, пиши. Мы тут все писатели – за исключением вас, господин Арехин, но вам здесь, пожалуй, повезло.

– В чем же моё везение?

– Вы ведь шахматный игрок, не так ли?

– Игрок. Шахматный.

– И вам всё равно с кем играть – с французом, чехом, норвежцем или американцем?

– Национальность соперника не имеет ровно никакого значения, – подтвердил Арехин.

– А язык?

– Достаточно знать дюжину французских фраз. В крайнем случае, можно обратиться к судье соревнования.

– Следовательно, профессиональная деятельность для вас не ограничена. Писательство – другое дело. Кому нужны в Париже или Берлине русские писатели? У них и своих избыток. А хоть и не хватало бы – русского языка они не знают.

– А перевести?

– Пробовали. Не раскупают. То ли переведено плохо, то ли неинтересны мы французам, как рассказчики. А переводчик ушлый пошёл, деньги вперёд хочет. Остаётся наш брат эмигрант. Но и эмигранту не до чтения, он на пропитание средства ищет. Разве что в газете рассказик прочитает на сон грядущий. Но русских газет, которые платят хоть какие-то гонорары, мало. А нас, писателей – два парохода – Толстой раскраснелся, говорил громко. Видно, вторая кружка пива подействовала. Следовательно, последнее время он воздерживался от алкоголя. Судя по всему – вынужденно.

Арехин в ответ достал из потайного кармашка «сеятеля» и положил на стол.

– Что это? – спросил Толстой.

– Червонец.

– Советский? – Толстой взял монету, поднёс поближе к глазам.

– Самый что ни на есть.

– И зачем вы его нам показываете?

– Да так… Выиграл давеча. У Есенина. Мы с ним случайно в одной гостинице встретились.

– Это в которой?

– «Злата Гуса».

– Однако! – не удержались и Дорошевич с Аверченко. Для них «Злата Гуса» была символом прежней жизни, достатка, солидности.

– Есенин ведь тоже из писательского цеха, если не ошибаюсь. Или вы с поэтами врозь? Я в холле газеты читал. Есенин подошёл, поговорили немного, и он предложил сыграть в шахматы. Извольте, такса обыкновенная – десять рублей золотом. Думал, образумится: с гроссмейстерами многие не прочь сразиться, да не все готовы рискнуть мошной. Есенин был готов. Что, говорит, такое десять рублей, две строчки.

– Ну, это он прилгнул. Не платят ему по пятерке за строчку, да ещё золотом, – сказал Дорошевич.