Чтение онлайн

– Совсем не знаю, – чистосердечно признался Арехин. И это была правда. Доктор Сальватор был загадкой, тихим, вежливым призраком в собственном доме. Учёный-затворник, чья репутация была окутана таким же туманом, как и швейцарские горы прошлого.

– И, однако же, пользуетесь его гостеприимством? – Лазарь оглядел комнату. В лунном свете она выглядела весьма презентабельно: тяжелая резная мебель, книги на стеллажах, солидные картины в рамах. В свете дневном, впрочем, презентабельность сохранялась тоже. Но Арехин знал, что эта солидность – лишь фасад. За ним скрывалось то же ощущение временности, что и в любом убежище. Это был не дом, а укрытие.

– Пользуюсь, – опять же признался Арехин. – Я знавал его дядю, сильного варшавского шахматиста.

– И фабриканта, – уличающе, почти торжествующе сказал Лазарь, будто ловил Арехина на чём-то постыдном.

– И фабриканта, – легко, почти весело согласился Арехин. – Мой дед по материнской стороне был большим миллионщиком, владельцем «Трехгорки», потому классовой ненависти к помещикам и капиталистам у меня нет. Я и сам, знаете ли, потомственный дворянин.

Он произнёс это без вызова, просто указывая на брешь в аргументах визитёра.

– Были, – сухо, как хлопок дверцы сейфа, сказал Лазарь. – В Советской России дворянское сословие упразднено.

– Упразднено, – снова согласился Арехин, и в его согласии звучала уже насмешка. – Вы разбудили меня только для того, чтобы сообщить сей факт? Я, знаете ли, в курсе. Можно сказать, из первых рук узнал.

Лазарь опомнился. Его плечи, бывшие напряженно-прямыми, ссутулились на мгновение, выдавая усталость, неуверенность, страх.

– Нет, нет, это я от нервов, – торопливо, сбивчиво пробормотал он, и его рука потянулась ко лбу, будто стирая невидимый пот. – Сальватор… Сальватора нужно уговорить отправиться в Россию. В Советский Союз.

В комнате повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье карманных часов Лазаря – мерное, неумолимое, как шаги тюремщика по коридору. Да только не всякий слышит это тикание. Далеко не всякий.

– Не буду спрашивать, зачем это нужно… – начал он, стараясь сохранить лёгкость, но Лазарь, словно сорвавшись с цепи, перебил, и его голос стал резким, шипящим:

– Сальватор совершил открытие… много открытий, которые можно использовать на благо Революции, но здесь, в капиталистическом мире, им ходу не дадут, а его самого, того и гляди, убьют. Уберут. Как мешающую деталь, – он сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух, которого ему явно не хватало. – А в стране победившего социализма…

– Ясно, ясно, – перебил в свою очередь Арехин, и в его голосе уже не было ни лёгкости, ни насмешки. – В стране победившего социализма его открытия пойдут на помощь пролетариату. На строительство светлого будущего. И всё такое.

– Именно так, – кивнул Лазарь, и его голова в луче света качнулась, словно у марионетки.

– Но я-то, я-то здесь причём? – Арехин сел на кровати, и пружины застонали уже по-иному, жалобно. – Вы – видный человек, облеченный доверием партии и правительства, у вас, думаю, есть весомые аргументы, чтобы склонить Сальве к переезду, нет? Убедительные. Золотые. И стальные тоже.

– Есть, – сказал Лазарь, но в его голосе не было ни капли энтузиазма, только тяжёлая, как свинец, обречённость. – Для него организуют научный институт, выделят квартиру, предоставят автотранспорт, оклад положат академический…

– Понял, – Арехин кивнул, и его губы растянулись в улыбке, лишённой всякой теплоты. – Прикрепят к спецбуфету, дадут пропуск в спецунивермаг. Будут выдавать рижские шпроты, британские галоши, британский плащ раз в три года, туфли…

– Да, – пробормотал Лазарь, не слыша сарказма или не желая его слышать.

– Но квартирой доктора не прельстишь, – продолжил Арехин, жестом указывая на стены этой самой комнаты, за которыми чувствовалось пространство целого особняка. – Автотранспорт у него собственный. О буфете и магазинах – просто смешно.

– Но институт, институт! – голос Лазаря сорвался на визгливую, отчаянную ноту. – Мы даём ему целый институт! Лаборатории! Штат! Наконец – он понизил голову, – наконец, материал!

– Может, он учёный-одиночка, – холодно парировал Арехин. – Может, сам подберёт себе помощников, одного, двух, трёх, сколько нужно. Талантливых, а не тех, кого пришлёт профсоюз. А может… – он сделал драматическую паузу, наслаждаясь тем, как тень на лице Лазаря сгущается, – может, другие страны тоже предложат ему институт? Северо-Американские Соединённые Штаты? Великобритания? Германия? Вернётся в Польшу, теперь уже не Царство, а Республику? Вдруг Польша предложит свободу публикаций, Нобелевскую премию и, чем чёрт не шутит, отсутствие человека в кожаной куртке, который не будет сидеть в приёмной и читать всю его переписку? Ну, пообещают? Человечек-то будет, пусть не в куртке, а в пиджачной паре. Но ласковый и предупредительный. Psze, przepraszam и всё остальное?

Лазарь вздрогнул, словно его ударили кнутом. Его рука снова потянулась ко лбу, но теперь это был жест полного поражения.

– Вот для этого вы мне и нужны! – выдохнул он, и в этих словах прозвучала голая, неприкрытая суть визита.

– Для чего именно я вам нужен? – Арехин наклонился вперёд, и лунный свет теперь выхватывал и его лицо – осунувшееся, с резкими тенями в глазницах. – Извольте выражаться яснее, а то ночью я плохо соображаю.

Но Арехин соображал прекрасно. Соображал так ясно, что почти физически ощущал запах грязи и крови, в которую его снова пытались втянуть. Он просто хотел, чтобы Лазарь сказал это чётко и недвусмысленно, произнёс вслух тот приговор, который уже висел в воздухе между ними, хотел услышать, как скрипят заржавленные петли двери в прошлое, которая вот-вот распахнётся.

– Мы не можем допустить, чтобы Сальватор работал на на наших врагов, – голос Лазаря теперь не просто звучал – он вибрировал в тишине комнаты, низкий и гулкий, как поток внутри фановой трубы. В его словах не было идеологического задора, только холодная, механистическая констатация факта, страшная в своей простоте. – Если он не будет служить нам, он не должен служить никому!

Слово «служить» нависло в воздухе, как сосулька над выходом из дома в большевистском Петербурге. Упадёт, рано или поздно обязательно упадёт, природу не отменишь, но когда, на кого – Бог весть. Дворникам недосуг сбивать сосульки, дворники Маркса изучают. Диктатура пролетариата, а диктатора – не замай! Арехин почувствовал, как набегает кислая слюна отвращения. Отвращения к этому канцелярскому языку, на котором говорили о жизни и смерти.

– И вы прямо, по-большевистски, заявите это Сальве? – спросил он. – А если он не послушает вас, что тогда? Что тогда, Лазарь? Пригрозите лишением спецпайка? Или отлучением от профсоюза?

Тень на лице Лазаря сгустилась, стала почти осязаемой. Он наклонился вперёд, и его дыхание, сбивчивое и горячее, коснулось лица Арехина. Пахло дешёвым табаком, зубным порошком и чем-то ещё – сладковатым, лекарственным, словно этот человек изнутри начинал подгнивать.

– Тогда вы его убьёте! – выдохнул он, и слова были тихими, но от каждого словно отлетала невидимая острая чешуйка льда. – Даже раньше убьёте. Или позже. Когда я подам вам сигнал, что уговоры не помогли, вы его и убьёте. Быстро. Тихо. И чтоб похоже было на несчастный случай. Или на работу конкурентов. Вас же тут пригрели. У вас есть доступ. Каждый день. Каждую ночь. Вот на это и расчёт.

Арехин откинулся на спинку кровати. Пружины опять взвизгнули. Не всякому слышно, но ему-то… Он посмотрел на потолок, где лунный свет рисовал причудливые, похожие на карты Таро тени.

– Лазарь, Лазарь, – произнёс он с фальшивой, сиропной жалостью. – Похоже, вы серьёзно больны. Малярия, что ли? Перетрудились в Туркестане. Там солнца много, а тени мало. Голову повредить можно.

В темноте раздался резкий, сухой звук – Лазарь с силой шлёпнул ладонью по собственному колену.

– Не прикидывайтесь овечкой, Арехин! – вскипел он, и в его голосе впервые прорвалась ярость, настоящая, животная, от которой мурашки побежали по коже. – Мне доподлинно известно! Из досье! Из отчётов одесской ЧК! Вам не впервой убивать людей! Не впервой отправлять туда, откуда не возвращаются!