Чтение онлайн

– Уже написал, и отправил телеграмму: «Оба участника при доигрывании сделали лишь по одному ходу. Первая партия завершилась предсказуемой победой претендента».

– Предсказуемой, говорите? – Арехин поднял бровь. В этом слове была своя глубина. Предсказуемость была такой же иллюзией, как и безопасность.

– У меня, между прочим, первая категория! – опять же с гордостью ответил Женя, и в его голосе снова зазвучал тот мальчишеский задор, который Арехин помнил. – Понимаю, что к чему.

Он понимал, что к чему. Арехин кивнул, глядя в опустевший зал, где на гигантской доске так и застыла позиция, как законсервированный в янтаре момент триумфа одного и поражения другого.

– Это хорошо, – заключил Арехин, ощущая, как усталость накрывает его тяжелой, влажной волной. Слова повисли в воздухе и растворились, как дым от сигары. Он собрался было уже уходить, отряхнуться от этого дня, от чужих взглядов и натянутых улыбок, погрузиться в тишину номера, где можно остаться наедине с собственными мыслями, не притворяясь, что они – о дебютных вариантах. Но Женя, задержавшись на секунду в нерешительности, будто отмеряя дистанцию между прошлым и настоящим, вдруг спросил своим новым, голосом, голосом корреспондента крупнейшей газеты:

– Вы ведь перебрались из сгоревшего «Мажестика» на виллу «Олимпия»?

Вопрос прозвучал невинно, но в его интонации была та же точность, с какой опытный игрок ставит шах. Просто констатация факта, обросшего, однако, тихой тайной. Арехин почувствовал легкий холодок под ложечкой, будто он сделал неосторожный ход и только сейчас заметил скрытую угрозу.

– Да, – коротко ответил он, следя за лицом собеседника.

– Странное дело, – продолжил Женя, не меняя выражения, – но «Олимпия» прямо сейчас горит. И знатно горит.

Он произнес это так, будто сообщал о смене погоды или о результатах футбольного матча. Арехин почувствовал, как реальность на мгновение дрогнула и пошла трещинами, как старое стекло. Сначала «Мажестик», теперь «Олимпия». Огненный след, преследующий его по Буэнос-Айресу. Это было слишком, чтобы быть случайностью, и слишком абсурдно, чтобы быть частью какого-то плана.

– В самом деле? – почти равнодушно ответил Арехин. Он сделал над собой усилие, чтобы его голос звучал ровно, отстраненно.

– Представьте себе.

В паузе, последовавшей за этими словами, Арехин уловил едва заметный, но отчетливый запах. Не табака, не духов, не вина. Что-то химическое, резкое, въедливое.

– От вас, Женя, пахнет керосином, – тихо произнес Арехин, глядя ему прямо в глаза.

Тот не смутился. Лишь слегка покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде снисходительного сожаления к человеку, отставшему от прогресса.

– Ну нет, Александр Александрович. Петролейщики – это прошлый век. Сейчас в чести смесь Серейского: хлорат калия и сера, – без тени улыбки, почти лекторским тоном ответил Женя.

Он назвал состав, как называют ингредиенты изысканного блюда. Прогресс. Химия вместо примитивной горючки. Арехин молча кивнул. В этом признании, столь спокойном и техничном, было больше ужаса, чем в любой угрозе. Это был язык новой эпохи, где уничтожение – это точная наука.

«Роллс-Ройса» у подъезда не было. Исчез, как и многое другое в этот вечер. Пришлось ловить таксомотор – желто-черный «шершень» Буэнос-Айресских улиц. Машина пахла дешевым табаком и чужой жизнью.

– Вы к «Олимпии»? – переспросил водитель, бойкий аргентинец с усами щеточкой. Получив утвердительный кивок, он свистнул. – Уже часа три, как горит, там сейчас цирк, а не дорога.

– И сильно горит? – спросил Арехин, глядя в окно на мелькающие огни вечернего города, который вдруг стал чужим и враждебным.

– Очень, очень сильно, синьор, – с каким-то почти эстетическим восхищением катастрофой ответил шофер. – Столб пламени выше пальм был, теперь в основном дым. Подозревают поджог. Говорят, так пахнет.

Этот водитель, очевидно, не интересовался шахматами и Арехина не узнал. Для него он был просто очередным клиентом, возможно, любопытствующим зевакой. Эта анонимность была странно успокаивающей.

– А владелец? Что с ним?

– Доктор Сальватор? – водитель многозначительно хмыкнул. – Он за два часа до пожара вышел в море на своей яхте. И где он сейчас – только рыбы знают, да и то не все.

Таксисты – они лучше многих журналистов знают, что, где и когда. Их знания – это живая, пульсирующая карта города, составленная из обрывков разговоров, слухов и наблюдений. Арехин откинулся на спинку сиденья. Доктор уплыл. Чисто, элегантно, без лишнего шума. Лаборатория, вилла, улики – всё обращалось в пепел и дым. Оставалось только море, бескрайнее и безмолвное.

У поворота на виллу их остановил полицейский. Дорога была перекрыта, вдали мерцало зарево, и воздух стал грязным, с привкусом гари и чего-то химически-сладковатого.

– Простите, синьоры, но дальше нельзя. Дорога только для служебного транспорта, – сказал он вежливо, но твердо. И, словно в подтверждение его слов, мимо, не спеша, проехала пустая медицинская карета. Белый кузов мелькнул в темноте, как призрак.

– Я там живу. То есть остановился, временно, по приглашению доктора Сальватора, – сказал Арехин.

Полицейский посмотрел на него с сочувствием, каким смотрят на жертву стихийного бедствия.

– Увы, там мало что осталось от виллы, синьор гроссмейстер. Обратитесь в префектуру, вам подскажут, что делать. – И, к удивлению Арехина, полицейский отдал честь. Вежливые у них полицейские. Или просто этот – шахматист, раз его величает гроссмейстером. В этой вежливости и узнавании сквозила та же отстраненность, что и в голосе Жени. Он был не человеком, лишившимся крова, а фигурой, попавшей в неловкую ситуацию на периферии более важных событий.

Он вышел из такси. Вилла находилась в километре, может, чуть меньше, и над ней в темное, звездное небо вознесся огромный, неподвижный султан дыма. Не черного, жирного, а странного, пепельно-серого цвета, с кружащими огненными бабочками. Его подсвечивало снизу глухое, багровое зарево тлеющих развалин. Картина была одновременно ужасающей и завораживающе красивой, как на картине Брюллова.

Поджог? Да, конечно, поджог. Но не случайная искра, не опрокинутая керосиновая лампа. Это не щепотка, не фунт, и даже не пуд горючего. Это был точный расчет. Вероятно, все было готово заранее – в нужных местах, в вентиляционных шахтах, за фальш-панелями, в подвале, было размещено нужное количество воспламенителя. Кто разместил? Да сам Сальве, конечно. На случай стремительного отхода. Как назвал Женя? Смесь Серейского. Прогресс. Всесожжение как финальный акт эксперимента. Одно интересно: Лазарь на яхте с доктором, или его частицы теперь среди серого дыма, и скоро осядут на крыши и листья пальм где-нибудь в Ла-Пасе? И его, Арехина, новая одежда, купленная взамен сгоревшей в «Мажестике», тоже, похоже, отправилась в небеса, превратившись в хлопья пепла. Хорошо, хоть документы он оставил в несгораемом сейфе «Мажестика» после первого пожара.