Чтение онлайн

Вдруг молодая девушка услышала легкие шаги и увидела на пороге павильона человека… Это был он.

Теперь на нем уже не было маски, и лицо его произвело на сеньориту глубокое впечатление.

Это был человек лет тридцати с белокурой шелковистой бородой, его голубые глаза были грустны и невольно привлекали и располагали к себе.

– Сеньорита, – сказал он, подходя к молодой девушке и почтительно целуя ее руку, – графиня Артова, которую я только что встретил, сказала мне, что вы здесь и что… – Он не договорил и приостановился.

Концепчьона пригласила его сесть около себя и прибавила:

– Графиня позволяет вам рассказать мне часть вашей истории.

У молодого человека потемнело в глазах – он уже хотел отвечать, как вдруг в саду послышался какой-то шум. В дверь павильона грубо постучали, и она тотчас же отворилась.

На пороге ее показался человек в костюме сторожа галерных каторжников. В руках у него была дубина.

– Эй, номер тридцатый! – крикнул он, обращаясь к молодому человеку, – ты знаешь, что ты должен возвратиться в четыре часа, – теперь уже половина четвертого. Поспеши, молодец, тебе остается еще только полчаса быть маркизом.

Крикнув это, галерный сторож удалился, оставив Концепчьону в сильном страхе.

– Кто этот человек? Что ему надо? Зачем он, наконец, приходил сюда? – вскрикнула она, смотря на своего собеседника.

– Этот человек приходил за мною! – ответил молодой человек кротко и тихо.

– За вами?!

Каторжник не сразу ответил на этот вопрос, он приподнял край своих толстых холстинных панталон и показал изумленной и обезумевшей от испуга Концепчьоне железное кольцо, бывшее у него на ноге. Вслед за этим он проговорил совершенно спокойно: – Сеньорита! Этот человек – мой сторож; я теперь не переодет, и этот костюм – моя настоящая одежда; я – каторжник и потерял мое имя, переменив его на номер, – меня теперь зовут: «номер тридцатый!»

Можно было предположить, что после этого происшествия Концепчьона упадет в обморок, но на самом деле этого не случилось.

Концепчьона не могла даже и допустить того, что он мог быть виновен. Ее мимолетный испуг сменился горячей симпатией.

– Но что же было причиной, что вы сделались жертвой? – вскричала она, протягивая ему руку.

Тогда молодой человек рассказал ей все, что мы уже знаем относительно его жизни, крушения корабля и т. д.

Только он был осторожен и не сказал своего имени. Концепчьона со всей горячностью своей души сжалилась над его положением и предложила ему просить за него королеву, но молодой человек отказался и от этого, сказав ей, что о нем уже хлопочут и что торопливость может только повредить его делу. Ровно в четыре часа дверь павильона снова отворилась.

– Пойдем, номер тридцатый, пойдем! – крикнул грубый голос сторожа. – Скоро уже четыре часа.

Молодой человек встал.

– Прощайте, сеньорита, – сказал он, – благодарю вас за участие.

– Но вы не должны уходить, – начала было молодая девушка.

Но молодой человек перебил ее:

– Так надо, – сказал он. – Только по одной неожиданной милости вы меня видели здесь… Вскоре зазвонит колокол, которым будят каторжников… Прощайте, сеньорита.

Оставшись одна, Концепчьона встала и вышла из сада.

– Все это необъяснимо, – шептала она, проходя по опустелым залам.

Тогда только Концепчьона вспомнила, что она приехала на бал по особенному приказанию королевы и что приехала с дальней своей родственницей донной Жозефой, которую и оставила в начале вечера за картами. Она стала искать ее и пошла сперва в одну залу, потом в другую – но за карточными столами уже давно никого не было.

Продолжая отыскивать донну Жозефу, она вдруг наткнулась на лакея в ливрее кадикского городского управления.

– Цампа! – вскрикнула она с удивлением.

– Донна Концепчьона! – проговорил португалец.

– Как же ты попал сюда?

– Я теперь служу у господина Алькада, – ответил Цампа.

– Но… давно ли?

– Со смерти герцога де Шато-Мальи.

При этом имени Концепчьона снова вздрогнула. В этот вечер она слышала это имя уже два раза, и во второй раз ей говорили одно и то же. Концепчьона вздохнула.

– Так это правда? – сказала она.

– Умер, сеньорита, – и уже два месяца.

Концепчьона посмотрела вокруг себя.

Зала, где они находились, была абсолютно пуста. Молодая девушка опустилась на диван и пристально посмотрела на португальца.

– Итак, герцог де Шато-Мальи умер? – спросила она опять.

– Два месяца тому назад.

– А от чего он умер? Цампа загадочно улыбнулся.

– В журналах и газетах, – проговорил он уклончиво, – писали, что он умер от карбункула…

– Что это за болезнь?

– Лошадиная болезнь.

– Но каким образом герцог мог захворать подобной болезнью?

– В журналах было написано…

– Мы говорим не о журналах, – перебила его Концепчьона. – Ты ведь был его лакей?

– Да, сеньорита.

– В таком случае ты должен знать, как он умер, лучше всяких журналов и газет.

– Все это правда, но он заразился не от лошади.

– Объяснись же, Цампа!

– Герцог умер от карбункула, точно так же, как и лошадь, – ответил португалец, – но герцог и лошадь заразились каждый особо, хотя и схожим образом.

– То есть – как же?

– Да очень просто – лошадь была уколота булавкой, напитанной в гниющем трупе другой лошади. Ну, а герцог?

– А герцог сам укололся об отравленную булавку, которая была воткнута в ручку кресла, на котором он обыкновенно сидел.

– Но кто же воткнул эту булавку в кресло? – спросила в испуге молодая девушка.

– Я.

– Нечаянно?

– Совсем нет, я ненавидел герцога, потому что знал, что вы его не любите.

Концепчьона заглушила в себе крик негодования и ужаса – она воображала, что лакей покойного дона Хозе, из привязанности к своему покойному господину, ненавидевшему, по его словам, герцога, счел своим долгом продолжать ненавидеть своего нового господина и даже убить его.

– Несчастный, прошептала она, – не думал ли ты угодить мне, сделав подобное преступление, и не воображаешь ли ты, что оно пройдет теперь для тебя безнаказанно?

Цампа пожал плечами.

– Я не для того воткнул булавку, – пробормотал он, – чтобы понравиться вам, сеньорита.

– Для чего же? Подлый человек! Или ты был недоволен герцогом?

– Я? О, нет… герцог наш был настоящий аристократ, а не какой-нибудь выскочка… он знал, что все мы люди, и обращался со мною очень хорошо.