Чтение онлайн

Достаточно просмотреть хотя бы те три тома, которые посвящены природоведению, достаточно прочесть внимательно лишь несколько глав из каждого тома, чтобы воочию убедиться, какую тяжелую задачу поставил и честно, добросовестно выполнил Альберт.

Содержание трактатов Альберта свидетельствовало о важных сдвигах человеческой мысли с мертвой точки средневековой схоластики, о появлении каких-то новых интересов, новых взглядов, новых чаяний. И таких сдвигов, надо правду сказать, у Альберта было немало.

Возьмем хотя бы его книгу о минералах и горном деле. Многое тут заимствовано у других; но есть и свое, особенно там, где наряду с описанием внешнего вида и свойств различных минералов речь заходит о таких явлениях, как, например, климат, образование горячих источников, кометы. Климат, говорит он, зависит от географической широты того или иного места и высоты его над уровнем моря; горячие ключи обязаны своим происхождением подземному жару; кометы — те же небесные тела и, вопреки общему мнению, никакого влияния на судьбу людей не имеют и иметь не могут. Все это для нас с вами, читатель, азбука; но в дни Альберта было новым и новизной своей волновало умы, способствовало росту просвещения.

Гриф — сказочное животное из книги Альберта о животных

Есть у Альберта обширный труд под заглавием «О животных». И в этом труде много заимствованного у древних писателей, особенно у Аристотеля. Знакомство с Аристотелем-натуралистом тогда только что начиналось. Стало быть, рассказы Альберта «по Аристотелю» — рассказы о строении и образе жизни животных, об их инстинктах и повадках — приносили огромную пользу. Вспомните, какими пустыми баснями пробавлялись в ту пору на этот счет. Сколько нелепых, вздорных предрассудков и суеверий поддерживали эти басни в людях! Нечего греха таить, фантастические рассказы встречаются и в книге Альберта «О животных». Но этот ученый-монах старался не принимать на веру всего, что вычитал у других. Многое он сам наблюдал и то, что при проверке выглядело неверным, отмечал словами «великолепное философическое вранье».

Гарпия — фантастическая птица из той же книги Альберта

Когда знакомишься с другим большим сочинением Альберта, с книгой «О растениях», то невольно сравниваешь и изложенные им факты, и его собственные взгляды с тем, что встречается в целом ряде ходких «травников» [6] средневековья. Такого рода сравнение говорит в пользу Альберта: вы чувствуете, что имеете дело с человеком пытливой мысли, с ученым, который умеет сбросить ярмо чужих мыслей, умеет сказать зачастую свое собственное, свежее слово. А это ведь было так важно в эпоху Альберта, когда гнет общеобязательных мыслей чувствовался особенно остро. Короче говоря, добросовестность, исследовательский дух и пытливый оригинальный ум — вот чем ценны сочинения знаменитого подвижника науки.

В толпе слушателей Альберта обращал на себя внимание один молодой монах-францисканец. Свободные движения, гордая осанка, суровый острый взгляд, насмешливая улыбка на устах — все это заставляло предполагать в этом монахе человека незаурядного. Он англичанин. Приехал из Оксфорда, где только что кончил курс, прекрасно изучив математику и физику. Он хочет завершить свое образование в центре европейского просвещения. Он жаждет поучиться у парижских знаменитостей, послушать их лекции и проповеди. Оттого-то и встречали его не раз в толпе завороженных Альбертом слушателей. Но он совсем не был очарован. Париж славился мудростью схоластов, а Оксфорд — свободомыслием. И вот молодой монах, взяв у парижских мудрецов все главное, что нужно было ему взять, возвращается в Оксфорд. Это был Рожер Бэкон [7] , человек недюжинного ума, обширных знаний, сильной воли и решительного темперамента. Он основательно знает естественные науки, философию и, конечно, богословие. Он владеет свободно, наряду с европейскими, арабским, древнегреческим и, разумеется, латинским языками. Эти разносторонние знания не заглушили в нем работы собственной мысли. Нет, брат Рожер мало похож на других ученых — братьев из орденов доминиканцев и францисканцев. Он остается на всю жизнь верным лишь советам своего любимого учителя Петра Пикардийского: уважать древних ученых в меру их подлинных заслуг, а не гремевшей о них славы; презирать «науку слов», ведущую к бесконечным и бесплодным спорам книжников и буквоедов, и отдавать предпочтение науке фактов, изучающей живую действительность; применять науку во всех житейских делах и нуждах человека: в обработке металлов и производстве различного рода орудий и оружия, в развитии искусства врачевания, в сельском хозяйстве, и в частности в земледелии, — короче говоря, связать прочными узами науку с жизнью, теорию с практикой.

Рожер Бэкон с увлечением отдался этим идеям: они гармонировали со свободными устремлениями его ума, они полностью отвечали его деятельной натуре, ого горячему темпераменту.

Богословы, где нужно, а чаще где совсем не нужно, ссылаются на древних. Бэкон готов отдать должное древним; но это вовсе не значит, что нужно верить в святость каждого их слова, ибо наука на них не кончается. Сам Аристотель и тот ошибался не раз. Так нечего, говорил Бэкон, изображать из себя «аристотелевых обезьян», т. е. повторять безоговорочно каждую мысль и каждое слово великого ученого древности, не разбираясь в том, правильно, разумно ли оно. Он — противник схоластов, которые преклоняются перед каждой фразой «священного писания» и «отцов церкви».

Рожер Бэкон (со средневековой гравюры)

Не надо быть ослами и идиотами, писал брат Рожер с присущей ему прямотой и резкостью. Не надо забывать, что имеются различные тексты «священного писания», что оно многократно переписывалось людьми, часто невежественными и склонными сознательно или бессознательно искажать его и дополнять отсебятиной. То же и относительно писаний «отцов церкви». И они ошибались, пишет Бэкон, ошибался даже такой выдающийся богослов, как Августин Блаженный. Да и не могли не ошибаться: во-первых, они всего лишь люди, а людям свойственно ошибаться; во-вторых, разве люди, жившие в первые века христианства, могут знать столько же, сколько знает человек XIII века? В познании те, кто приходят последними, бывают первыми, поскольку они, проверив мудрость своих предшественников, приложили всю мудрость своего времени.

Так рассуждал Рожер Бэкон.

Атмосфера, окружавшая Бэкона в Париже и Оксфорде, была насыщена слухами и разговорами о людях, продавших душу сатане во имя благ житейских: о магах-чернокнижниках, о колдунах и ведьмах. Бэкон жестоко борется с этими предрассудками, воочию наблюдая, какое множество людей томится в темницах и сжигается на кострах по обвинению в «преступных сношениях с дьяволом». Богословы, говорит он, презирают науки, основанные на опыте, — физику и алхимию [8] , считая, что эти знания внушаются людям сатаной и проводятся в жизнь его слугами — магами и колдунами. Бэкон с жаром отдается изучению физики и алхимии, с энтузиазмом преподает их. Он даже отваживается время от времени показывать своим слушателям физические и химические опыты, несмотря на то что часть студентов при этом в ужасе разбегается с криками «долой колдуна». Его не смущают эти дикие, нелепые возгласы.

Он — поборник радикального раскрепощения мысли; он хочет поставить изучение природы на новые рельсы; он — предтеча нового типа ученых, для которых наблюдения и опыт являются первоисточником настоящего, точного знания. И этот сильный не только умом, но и волей человек проводит дни, а часто и бессонные ночи в уединенной башне монастыря за книгами, за опытами над преломлением и отражением света, за изготовлением нужных в житейском обиходе химических веществ.

А вокруг таинственной башни уже плетутся вздорные и полные ненависти слухи: там восседает, дескать, колдун и чернокнижник, поклонник и раб дьявола, окруженный сатанинскими приборами и зловредным зельем; разведены зловещие печи, таинственно выглядят реторты и колбы; шумно бурлят в них какие-то жидкости, наполняя воздух едкими парами… ясное дело — колдун, заявляет невежественная толпа. «Бесспорно колдун, продавший душу сатане», — подтверждают власти католической церкви. И приговор готов: Бэкону сперва запрещают читать лекции и давать кому-либо для прочтения свои труды; а затем по предписанию генерала братства францисканского ордена, в котором он числился, его перевозят в Париж, где и запирают, как узника, на целых десять лет, запретив ему не только что-либо писать, но и читать. Это было в 1257 году.

При помощи друзей, таких же бедняков, как он сам, Бэкон завязывает переписку с новым, сочувственно относившимся к нему папой. Он просит папу освободить его из заточения. Тот обещает помочь Бэкону, но почему-то медлит: возможно, не желая вступать в конфликт с генералом ордена францисканцев. Тем временем при содействии все тех же друзей узник заканчивает в тюрьме свой «Большой труд», а затем и еще два сочинения. В 1267 году он наконец оказывается на свободе и возвращается в Оксфорд.

Его «Большой труд» — замечательное произведение: оно чрезвычайно богато содержанием, озарено светом пытливого оригинального ума. Изложение содержания удивительно ясное, без схоластического буквоедства, дышащее смелым дерзанием и бунтарским духом.

Бэкон спрашивает: чем держится невежество в людях даже ученых? Что мешает правильному изучению природы, ее явлений и законов? Ответ гласит: виноваты «четыре смертоносные язвы»: 1) тщеславие и суетность ученых, воображающих, что они во все проникли и решительно все постигли; 2) боязнь мнения толпы — постоянные опасения, что она подумает да как взглянет на то или иное воззрение ученого; 3) дурная привычка обременять мозг словами да фразами без точного, вразумительного содержания; 4) какой-то рабский трепет перед авторитетами — перед тем, что сказано в писании, что говорит такой-то отец церкви, что думает тот или иной древний мудрец.