Поэт без пьедестала: Воспоминания об Иосифе Бродском
Шрифт:
Однажды дождливым вечером (через несколько дней после смерти Элвиса Пресли. – Л. Ш.) мы с Бродским встретились в Лондоне, на углу Вильерс-стрит и Стрэнда. Иосиф направлялся в гости, я в ночную (Славинский работает на Би-би-си. – Л. Ш.).
У нас обоих в заначке было полчаса, которые мы провели за кофием в сплетнях и литературном трепе.
Заговорили о Найманах, с которыми я был тогда в постоянном контакте. Я ответствовал, что они дружат с Красовицкими, что у них там православная идиллия... и т. п.
«Ну а кто у них сейчас главный?» – спросил Иосиф. Вероятно, мне что-то не понравилось в тоне, и я ляпнул с потолка: «Серафим Саровский».
«Серафим Саровский, Серафим Саровский...» – забормотал он, и... проехало. Мы переключились на что-то другое.
Дня через два Маша Слоним принесла на Би-би-си написанную Иосифом открытку, которую он просил отправить Толяю, и я сделал копию.
На лицевой стороне – Элвис в лучшем виде: фрак, напомаженный кок, сам такой молоденький, стоит, опершись рукой о рояль...
На обороте – текст, который Иосиф сочинил, сидя в пивной с Машей и ее британским знакомым.
Машка при мне запечатала открытку в конверт, написала адрес и... письмо пропало. Но ведь у меня была копия, и я привел текст стишка в письме Толяю, которое и дошло до него с оказией...
Дорогой Анатолий Генрихович,Посмотрите, кто умер!Элвиса Пресли прибрал всемогущий Бог,и Серафим Саровский нового собеседника приобрел,и сказал Серафиму Элвис:You ain’ t nothing but a hound dogjust rockin’ all the while and roll [22] .Joseph and Mary and their british кореш сидят в пивной,у Серафима – нимб, у Элвиса – ореол,а у Joseph’a – плешь и этому жизнь виной,just rockin’ all the while and roll.Виски для человека, как для пореза йод.У Josepha был инфаркт, но он это переборол.Элвис не пьет, и Серафим не пьетjust rockin’all the while and roll.Mary hasn’t remarried and Joseph, увы, не смогСерафим был холост, а Элвис – тот был орел.You ain’t nothing but a hound dogjust rockin’all the while and roll,just rockin’all the while and roll.just rockin’ all the while and roll.You ain’t nothing but a hound dog, так что лай, как все.Элвис говорит Серафиму – ну, я пошелсаледующая сатанция Димитровское шоссе.Votre сильно SkuCharlie.22
You ain’ t nothing but a hound dog – ты всего лишь гончий пес. Just rockin’ all the while and roll – давай, тайнцуй рок-н-ролл (слова из коронной песни Элвиса Пресли).
...А теперь еще несколько комментариев к произведениям Анатолия Наймана.
Прозу Наймана, как романы, так и мемуар, я читала с большим интересом. Автор повествует о людях, многих из которых я хорошо знала, а некоторые были моими друзьями. Одни из них фигурируют под своими именами, других, особенно, с его точки зрения, «омерзительных», – Найман закодировал. Это у него такой литературный прием завелся.
Например, близкий друг, описанный в качестве исчадия ада в романе «Б. Б. и др.», фигурирует под инициалами Б. Б., а сам автор «раздваивается». То он лично Найман, то, для удобства «полива», – Александр Германцев.
В произведении «Славный конец бесславных поколений» один из персонажей – в прошлом его самый близкий друг – скрыт под инициалами М. М. Есть и другие примеры.
Тем читателям, которые не знакомы с прототипами, безразлично, является ли Б. Б. на самом деле М. Б., а М. М. – Е. Б. (Расшифровка этих загадок через 30, 50 или 100 лет потянет на диссертацию будущему слависту.)
Зато друзья этих прототипов получили полное представление о благородной, христианской душе автора.
Эссе «Великая душа» произвело на меня особенно удручающее впечатление. На третьей странице нам сообщаются слова Анны Андреевны: «Вы не находите, что Иосиф – типичные полтора кота?» По тому, как Найман относится к своему герою, это эссе, прикрывшись ахматовским щитом, и следовало бы, наверно, переименовать в «Полтора кота». Такое название неплохо бы смотрелось рядом с эссе Бродского «Полторы комнаты».
Название «Великая душа» заимствовано, как известно, из стихотворения Бродского, посвященного Ахматовой. По тому, что и как пишет Найман о Бродском, это название показалось мне двусмысленным.
Цитата:
Через четверть века биограф Бродского Валентина Полухина интервьюировала меня на пути из Ноттингема в Стратфорд-на-Эйвоне. Дело было в автобусе, я сидел у окна, с моей стороны пекло солнце, деваться было некуда, поэтому вопрос, «когда вы поняли, что он великий поэт?» (или даже «гений») я отнес к общему комплексу неприятностей этой поездки и огрызнулся, что и сейчас не понимаю... [23]
23
Найман А. Указ. соч. С. 214.
Звучит странно: казалось бы, поэт и знаток русской поэзии Найман должен быть компетентен в вопросе, кто гений, а кто – нет. С другой стороны, будучи свободным человеком в свободной стране, он не обязан считать Бродского ни великим поэтом, ни гением. Ему как «другу» этот факт может быть неприятен. Интересно, что этот вполне невинный вопрос Найман отнес «к общему комплексу неприятностей этой поездки».
Подобных примеров в тексте достаточно. Похоже, что мировое признание и слава Бродского раздражает, как гвоздь, язвящий стопу, как бельмо на глазу, как зудящий фурункул на шее. Но откровенно выразить свои чувства небезопасно для собственной репутации. Остается Бродского воспевать. Но яд сочится и капает с языка.
Рассказывая о независимости Бродского, Найман «доброжелательно» описывает ее физические проявления:
Его постоянная и беспощадная демонстрация своей независимости создавала неуютную, всегда чреватую, а сплошь и рядом разражавшуюся скандалом обстановку. Незнакомому человеку находиться с ним в одном помещении больше пяти минут было сильнейшим испытанием: он изматывал своими «нет», «стоп-стоп», «конец света», а то и рыком, средним между Тарзаном и быком (если бы быки рычали), с остановившимиси как бы в идиотическом восторге глазами [24] .
24
Найман А. Указ. соч. С. 228 – 229.
Интересно, посмел бы Найман написать такое при жизни Бродского?
Через несколько страниц – рассказ о том, как в Англии Бродский приехал к Найману и в кругу гостивших у Наймана родственников – медицинских светил – поставил ему дурацкий диагноз: «рефлюкс эзофаргит». А оказывается, у А. Г. была всего лишь паховая грыжа. Эта байка, многократно «прокатанная» в гостиных двух континентов (лично я слышала ее раз шесть), написана живо и ядовито.
В четыре приехал Бродский, увидел (родственников. – Л. Ш.) ощетинился, напрягся, закрылся...
В процессе знакомства выяснилась разница в произношении одного (абсолютно незначительного. – Л. Ш.) слова: изэр или айзэр... Бродский рявкнул: «А нормальные люди, как в Америке, говорят изэр» и спросил Наймана по-русски, где он набрал таких монстров. Короче, Бродский показан агрессивным хамом...
Далее в эссе описывается его авторитарность, необходимость порабощать, напасть, превозмочь...
...Чтением стихов, ревом чтения, озабоченного тем, в первую очередь, чтобы подавить слушателей, подчинить своей власти, и лишь потом – донести содержание, он попросту сметал людей [25] .
25
Там же. С. 218.
Впрочем, после описания эпизода, в котором Иосиф оказался в унизительном положении, в эссе Наймана мелькнули и слова любви.
Часто стала всплывать одна белая ночь, пасмурная, так что было все-таки темновато, мы шли во втором часу мимо Куйбышевской больницы, там решетка делает полукруг и внутри него стоят скамейки, и кто-то со скамейки сделал ему подножку, он споткнулся и повалился, до конца не упал, но пришлось несколько шагов внаклонку пробежать и зацепить рукой за асфальт, а со скамейки раздался хохот. Мы обернулись, и сразу смех перешел в угрожающее рычанье – там сидела шпана, «фиксатая», пьяная, все как полагается. Он отвернулся, я тоже, мы сделали вид, средний между «что ж бывает» и «ничего не случилось», пошли дальше. Рука была ободрана, я дал ему носовой платок, а может, он вынул собственный, кто теперь разберет? И так мне его жалко было, и так я его любил и не вспоминал потом про это, а вспомнил – и опять так жалко, так люблю: хоть бы мне тогда поставили подножку! [26]
26
Там же. С. 251.
А больше Бродского любить было не за что?
Глава XXIV
ПОСЛЕДНЯЯ
Весной 1995 года Барышников со своей труппой выступал в Jakob’s Pillow – на летнем танцевальном фестивале. Этот театр находится в Беркширах, одном из самых красивых уголков западного Массачусетса, то есть на полдороге между Бостоном и Нью-Йорком. Витя был занят, и я поехала на спектакль с приятелем. У въезда в театр стоял человек, держа за ошейник взрослого медведя. До начала спектакля оставалось минут двадцать. Мы зашли в шатер-кафе и увидели Бродского.