Поэт без пьедестала: Воспоминания об Иосифе Бродском
Шрифт:
А произведение «Прощайте, мадемуазель Вероника», по мнению Солженицына,
растянуто на 160 строк ледяного холода и засушено вдобавок... строфикой, вытягиваемой изневольно выкрученными фразами, и все с переносами, с переносами...
Изневольно мне подумалось: чем строки там считать, трудиться, может, стоило бы еще раз перечитать стихотворение «Прощайте, мадемуазель Вероника»? И заметить, что «если эта речь длинновата, что речь о кресле / только повод проникнуть в другие сферы...»
Солженицын проявил тонкое понимание «приполярного душевного климата» чувств Бродского. Александр Исаевич поражен, как «в этом приполярном душевном климате» Бродский сумел сочинить такие не ледяные и незасушливые строки: «В темноте всем телом твои черты, как безумное зеркало повторяя». Одобрив их, А. И. не снимает навешенные на Бродского ярлыки чувств поэта: «в узких пределах неистребимой сторонности, холодности, сухой констатации...»
Слава Богу, Солженицын частично одобрил стихи, посвященные М. Б. Он услышал в них «устойчивую привязанность и заноженность»... (Я обзвонила нескольких лингвистов, спрашивая, от какого корня происходит слово «заноженность». Ответами были: нога, жены, нож, стреножить... Так вот. Для читателей, которые не общаются ежедневно со словарем Даля, сообщаю: «заноженность» происходит от слова «заноза». – Л. Ш.)
Хотя Солженицын и догадался, что «тоска по этой женщине прорезала поэта на много, много лет», он осуждает Бродского за то, что он свои стихи «застуживет в долготе 200 строк и все холодеющих размышлений». Оказывается, в поэзии не должно быть ни размышлений, ни рассудливости...
Следующее обвинение заключается в неспособности Бродского изменить и улучшить окружающий мир. Он вменяет поэту, что тот оказался
«беззащитен перед издерганностью нашего века: повторил ее и приумножил, вместо того чтобы преодолеть и утишить... А ведь до какой бы хаотичности ни усложнялся нынешний мир, – человеческое созданье все равно имеет возможность сохраниться хоть на один порядок выше».
Солженицын тут абсолютно прав: «утишить» наш век действительно Бродскому не удалось, но и упрека он не заслужил. Возвысить себя над обстоятельствами он стремился со времен юности. Недаром девизом всей жизни Иосифа Бродского была фраза «взять нотой выше».
Именно эта «высокая нота» – удивительная особенность поэзии Бродского. Именно она ставит его в ряд крупнейших поэтов всех времен. И достигается она благодаря высокому строю его души и его абсолютной серьезности. Заметив, что «каждому Божьему творению дано отроду чувствовать все всерьез», Александр Исаевич напрасно, – ох, как напрасно, – отказывает в этом Бродскому.
Серьезность и высота взгляда Бродского, в свою очередь, связаны с поисками истины, его неудержимой потребности – как и Пастернака – «во всем дойти до сути». Все это требует мужества. И у Бродского хватает мужества видеть наш падший мир таким, каков он есть. В этом и корень ироничности Бродского. И очень важно понять, над чем, почему и зачем иронизирует поэт.
Солженицын прав: ирония может изъязвить любую ткань. Но у Бродского ирония целенаправленна – против пошлости, подлости, низости, мелкотравчатости, прибитости и заземления духа, – в масштабе планеты.
Бродский остро и с болью ощущал эту динамику падения, ставшую нормой жизни в современном мире. И его «опыт борьбы с удушьем» («Я всегда твердил, что судьба – игра») был понят многими...
Солженицын пишет: «Из-за стержневой, всепроникающей холодности стихи Бродского в массе своей не берут за сердце. И чего не встретишь нигде в сборнике – это человеческой простоты и душевной доступности».
Насчет невзятия за сердце и отсутствия душевной доступности – очень индивидуально: кого берут, кого – нет. Мое, например, сердце просто останавливается от гениально переданного ощущения боли и горькой потери в любовной лирике Бродского. Так что обвинение в отсутствии душевной доступности может быть понято двояко. С одной стороны, а вдруг и вправду, поэт не умеет или не хочет выражать своих чувств? А с другой стороны – может, некоторые души просто глухи к этому жанру или к этому поэту?
Так бывает и в живописи. Одни умиляются при виде Шишкинских медведей и плачут при виде репинских бурлаков. Другие цепенеют при виде «Герники» Пикассо и не могут оторвать глаз от «текучих» часов Сальвадора Дали... А музыка! Одного берет за сердце «Танец с саблями» Хачатуряна, а другого – фуги Баха или сонаты Моцарта.
Думаю, что те, кого стихи Бродского «не берут за сердце», читают просто «не своего» автора. У многих поэтов сколько угодно «человеческой простоты и душевной доступности». Например, у гениального Пушкина, у талантливого Есенина, а еще у Щипачева: их стихи берут за сердце без промаха, но... не одно и то же сердце.
Обвинения Бродского в холодности, отчужденности, постоянном ощущении своего одиночества многократны. Что же делать? Некоторые поэты именно так воспринимают мир. Вот, например, строка из всеми нами любимого русского поэта первой половины ХIХ века:
И тьмой и холодом объята душа усталая моя...Этот же поэт писал:
Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недугИсчезнет при слове рассудка;И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг —Такая пустая и глупая шутка...А вот как воспринимал жизнь Баратынский:
В борьбе с тяжелою судьбойЯ только пел мои печали,Стихи холодные дышалиДуши холодною тоской..Или такие строки из Баратынского:Изнывающий тоской,Я мечусь в полях небесных,Надо мной и подо мнойБеспредельных – скорби тесных!В тучу прячусь я и в нейМчуся, чужд земного края,Страшный гул людских скорбейГласом бури заглушая.Покончив с «приполярным климатом» души, Солженицын анализирует пейзажи Бродского:
...пейзажи у него большей частью безлюдны и лишены движения, а то и сгустки уныния...
Позволю себе не согласиться. Пейзажи у Бродского необычайно разнообразны. Бывают печальные и пустынные, а бывают яркие и полные движения. Вот, например, как поэт описывает закат:
Закат догорал на галеркекитайским вееромИ туча клубилась, как крышкаконцертного фортепьяно.Прекрасны и «архитектурные» пейзажи городов:
...Скорлупа куполов,позвоночники колоколен,колоннады, раскинувшей члены,покой и нега.Ястреб над головой,как квадратный кореньиз бездонного, как до молитвы,неба.Или:
Город Лондон прекрасен: в немвсюду идут часы.Сердце может только отстатьот Большого Бена.Темза катится к морю,разбухшая точно вена,и буксиры в Челси дерут басы.