Чтение онлайн

в другой книге, белой, как голубь мира, на странице 223 черно-белое изображение устройства, абсолютно похожего на мотор, который мы в анкоридже

антропософский стеб, магическое мышление, шепотливое урчание, сплошные неготовые, аллегорические, поэтические, малокровные

ужужжжает меня в сон тепло смутно меня шатает

под сияющим небом цвета испорченных фруктов, по колено в снегу, стекла его очков ослепли, распались, его куртка в клочья, лоб кровоточит, мурун заблудился, меня не ищет, в нем пули и стрелы, все снаряды изо льда, он меня позабыл, и наниди, и мару, всё вокруг для него только бег только страх только раненый одинокий

лир

ему нечего есть нечего знать, у него ни одной ни одного он

я просыпаюсь и хватаюсь за шею, на месте ли она, могу ли я еще чем-нибудь глотнуть воздух, вздрагиваю и чертыхаюсь, агрегат из японии делает воздух теплым, но и вонючим, электрически сухим, и то, что мне сейчас снится шекспир, отвратительно, конечно я все придумала, потому что не помню, чтобы читала это место — где я, вот, точно, листаю и нахожу: в самом начале, страница двадцать один, старикан нигде еще так не шумел, дуй, ветер! ясное дело, навеяло haarp, из-за погоды, да и очень прозрачная символика, чтобы мурун мне

но вот оно, дословно, в точности как только что: дуй, пока не лопнут щеки! диалог между лиром и его шутом, на странице шестьдесят пять, я закрываю глаза, массирую большим и указательным пальцем виски: я его наизусть знаю? да, и после семян людей неблагодарных: шут говорит, в моем черепе, в моей эхокамерке: «да, дяденька, святая вода светского общенья в сухом доме куда приятнее этой дождевой вне ограды», и когда я открываю глаза, на бумаге то же самое, и еще больше, вот и всё, я рехнулась.

потому что никогда я этого текста не учила, это уж точно, тем не менее я это знаю: слово в слово знаю пьесу Шекспира, которую читаю впервые в жизни, она преследует меня в снах, и я

с ума сошла, да? наниди. книга от нее. и предупреждение, что там она говорила? доверять не Константину, а самой себе? как же я могу, простите, пожалуйста, доверять себе, если я очевидно знаю вещи, о которых я не знала, что я их

у меня все плывет, не только перед глазами, но и в голове, покачивает не вестибулярно, а в животе, во внутренностях, я пошатываясь ползу, после того как выключила обогревательного чёрторобота, в туалет, коленями чувствую холодный пол, пока все, что я знаю и не понимаю, плачущей рвотой

все снаружи будто взяла обратно Ваша рука, тихо и ласково, будто для того, чтобы была ночь, не нужна темнота, а только спокойствие, благодарю Вас, благодарю. смотрю через москитную сетку, глотаю, давлюсь, но потом всё в порядке, всё, всё снова в порядке.

что мне делать? пять часов утра по местному времени. семенить к Константину? будить его? смотреть телевизор, кричать, топать, выть? лира убираю прочь, будто это яд, потом пробую, потому что еще вчера он меня так убаюкал, еще раз мастера кили.

fuck, черт: и чем мне только вчера эта мутотень понравилась? это сперва перевести надо, что он там своим инвесторам и прочим легковерным впаривал под видом науки: «все когерентные агрегаты постоянно вибрируют с периодом-частотой, которая гармонически соотносится с основным тоном вибрирующего тела; этот тон кратен тону атомоля» [129] , так вот звучит «закон гармонических вибраций», и

скрип половиц, гуляет ветер по

я схожу с ума, стопудово, folie "a deux [130] : томас когда-то мне рассказал, что некоторые люди, дабы побороть свои бзики, культивируют какой-нибудь сдвиг по фазе вдвоем или группой, это их стабилизирует — сектанты или отъехавшие парочки, все это убогие формы попыток исцеления, и со мной то же самое: я вижу себя раздвоенной, растроеннной, наниди, мара, я серьезно ранила человека, возможно, убила, я не лажу ни с кем, трахаюсь со своим учителем и, чтобы не съехать от этого всего с катушек, чешу с дедушкой на поиски грааля, ползу по подлескам аляски и

стучится, тук-тук: рука, не привыкшая к этому, редко бывавшая кулаком — «сейчас, господи боже», не надо злоупотреблять Вашим именем, знаю, меня и саму пугает, как я в одно мгновение могу озаботиться своим душевным здоровьем, а в следующее веду себя так, будто все знаю, госпожа своих чувств своих дел

но никого за дверью, только неночь и ненужный янтарный свет в окне второй хижины, так что можно как в банке с медом различить чей-то медленный силуэт за решеткой: мальчишеская фигура потягивается, согнув над головой руки, потом они падают на узких плечах, бедра немного шире, зачатки груди, это женщина это девушка это я она у нее

ерунда, я очень сержусь на него, на старого: haarp вообще неопасен, вероятно, на самом деле просто обсерватория для изучения северного сияния, я ни одного доказательства не получила, что это не так, и то, что Константин не видит надобности представить мне такое доказательство, дабы убедить меня в его идеях-фикс, однозначно подтверждает, что на чем-то он там помешался: он уже не сомневается, а только пока сомневаешься, не сбрендил ли ты, можно быть уверенным, что здоров.

захлопываю дверь, сбитая с толку молниеносным осознанием всего идиотизма, и запускаю внутрь несколько москитов, которых потом четверть часа гоняю по крохотной комнатке, будто воюя, со злостью, хлоп, шлеп, снова один ускользнул, и при этом в раковине течет вода, потому что каждый летучий трупик мне надо сразу же смыть с ладоней, трахтарарах, я топаю и ношусь, прыгаю и бешусь, семь и девять и дюжина, а потом, после битвы, падаю на кровать, устав еще больше, чем пару часов назад от чтения, я больше не хочу не могу, мне надо домой к психологу надо хочу помощи

следующий стук вырывает меня из потока, течения, и когда я кричу «черт подери, что там еще?», поскольку ожидаю ту же выходку, что и недавно, который час, собственно говоря? — смотрю на часы: прошло три часа, — Константин покашливает: «клавдия? что случилось, ты?..»

«нет, погоди, хорошо, стой, я тебе, ээм, открою!» спотыкаюсь и чуть рожей в дверь не влетаю, он озабоченно смотрит на меня, когда я рывком затаскиваю его в комнату — мило, надо воздействовать на него как пре вне не