Погода массового поражения
Шрифт:
важно только, что один понимает другого, что один прощает другого: эта слабость, невозможность обойтись без вещей, которых нет. таков для меня мурун, он молодец, он позволяет мне это, думала я, и тут за моей индианкой появилась другая, первая, которую я знаю с анкориджа, наниди, и поцеловала ее во впадинку на шее, и, в то время как они обе на меня смотрели, прошептала ей что-то улыбаясь на ухо. тогда мара отступила назад, и наниди закрыла дверь, а я подумала: ну ладно, вас нет, но вы приглядываете за мной, с той стороны, мои сестры, как
с этим чувством, этим знанием в животе, вернулась потом на свою половину хижины и читала, текст, который я каждый раз тут же узнаю, который я знаю наизусть, неизвестно откуда, — может я его когда-то давно брала из папиной библиотеки, тогда я увлеклась классикой, это правда, но я не знаю, когда и как я
лир
чем ты занимаешься?кент
вот мой род занятий: быть самим собой, верно служить тому, кто мне доверится, любить того, кто честен, знаться с тем, кто рассудителен и мало говорит, считаться с общим мнением, драться, когда нет другого выхода, и не есть рыбы.лир
а сам ты кто?кент
подлинно честный малый, бедный, как король.удар и первый огненный цветок, вспыхнувший из шлейфа пламени, не вырвали меня из моего сна, где по мрачно-синей поверхности льда, который, возможно, был океаном, а возможно, и чем-то большим, на странных полозьях я скользила вперед как нож по маслу, когда
треск, всполохи молний, освещающие местность, клубы дыма, чад от горящих моторов, острый угол, переодетый звуком, скользят над гулом, грохочут и
открыла глаза, тарелки дребезжали в шкафу, роботогрелка выла так, словно ее приплюснули, но запаха дыма я еще не ощущала, иначе бы детектор
не набрасывать пальто, а только быстрей к двери, вкус чертополоха во рту, так всегда, если засну, не почистив зубы, еще одетая и даже в сапогах, и тогда я услышала, как что-то ломается и как крутятся тяжелые гайки, потом трескотню, беготню, женский крик распахнула дверь, деревянный лось валялся, мешая пройти, пришлось его оттолкнуть, он отбрасывал черную тень, газовая колонка в конце ограждения стояла дыбом, на земле вздувались пятна, столбы света на ходулях скакали меж деревьев, что-то громко трубило, что-то подъезжало, и было так темно, как еще не бывало с момента моего прибытия в этот
резануло глаза, от свиста задрожали уши, в воздухе разнесся какой-то стон, похожий на передутую фисгармонию, — так, что меня охватил чудовищно дикий страх, еще до того, как раздвинулись ветки и первые солдаты ринулись на хижину, еще до того, как танк рванул по покатой лощине щебня рядом с амбаром и бензоколонкой
помчалась, дверь высадила плечом, всем своим весом, ворвалась, всё в танцующих огоньках от окна за спиной, в недобром сиянии, в артиллерийском обстреле, который как неестественный дождь
так и лежал, полусидя, я уже подумала: мертв, потому что и глаза за мной не следили, когда я обходила кровать, как можно быстрее к нему, они были открыты, но неподвижны, и я даже не знала, что делать, как оживить, ах БОЖЕ нет нет, сердце, конечно, старость, во сне, от испуга проснувшись, мое лицо возле его лица, так, что я все же слышу, как он что-то шепчет, дышит, у меня тогда всё внутри
тихо-тихо: «пришли, они, уже они, они пришли… там…»
«я не могу, там какая-то авария случилась с чертовым газом, это последние люди здесь, ну, подожди, кто-то уже идет, там какие-то уже идут, не… не двигайся, хорошо?»
оторвалась ненадолго от его уха, чтобы выглянуть через открытую дверь, и не могла слышать, что он в это время сказал, но потом снова к нему наклонилась, потому что снаружи не было ничего, кроме пламени, открытые шлюзы гари, пышные багряные облачка, оставалась внимательной, к счастью, разобрала: «самолет… там… сбит… этими…»
«этого ты не знаешь», должно быть, звучало сердито, от злости, что он снова взялся за свои шпионские штучки, «этого ты не знаешь», повторила я громче, и «только это, это не были райан с той теткой, лежи, спокойно, ладно? пожалуйста, Константин, успокойся немного ради меня, хорошо?»
с грацией, от которой сердцу хотелось разорваться, он приподнял с одеяла тонкую руку и отмахнул мое попрошайничество. потом едва слышно откашлялся; чуть ли не веселым был его голос, когда он прошептал: «самая красивая самая… умная…»
«сейчас не время… для лести».
руку на его лоб. над шоп-н-стопом вздымаются ввысь желтые и золотые капли, возможно, сигнальные ракеты; летучие пузатые штуки озаряют небо, на месте между развороченной заправкой и складными стульями пробираются две группы по трое солдат, в мерцании света их лица черны как сажа, очки как у летчиков в старых фильмах, у некоторых на глазах, у других на лбу, светлый камуфляж, не вписывающийся в этот пейзаж: коричневый и зеленый, засаленно серый в сиянии огня, резкими силуэтами выступающий на белом, на желто-красном от
«но… уходите, дети, давайте… идите…», мое ухо было уже у его рта, я не хотела ничего пропустить, прослушать. «быстрей», еще тише, «только быстрей, дети… взгляд назад, и вы… в…» с тех пор молчит
увидели меня, но мне еще все равно, доносится гром и треск, там стреляют по складным стульям, флагштоку, спутниковой тарелке? двери к другой хижине в мертвом угле, наша — муруна — недостаточно широко открыта, он смотрит на стену, на постер, совсем другим взглядом, чем раньше — когда я подумала, что он мертв, другим: теперь он мертв.
зачем мне бежать? все равно.
утешитель мой, покровитель: одеяло сползло, я не знаю, как это делается, как закрывать глаза, и немного боюсь, потом все же решаюсь, и это легко, утешитель: я стягиваю одеяло с кровати справа от него, накрываю им его, до корней волос; не знаю даже почему, как-то мне кажется, так просто делают, чтобы покой, ну
иду к двери, чтобы показаться им, что надо делать, поднять руки? меня видят двое, но тот, за которым они идут, указывает согнутой рукой вверх и затем, удар краем ладони, вперед, и тогда оба поднимают ружья, приходят остальные, и когда я ступаю на порог, я только и могу, что удивляться гусенице, парням с трубчатыми штуковинами на спине, ребенок на лестнице, у шоп-н-стопа, мать-перемать со сломанной рукой орет на него, тянет обратно в дом, ребенок стоял там весь израненный и взглядом искал что-то. еще больше мужчин приходит, нет, не знаю, может, там и женщины есть, эти униформы делают всё
гарпуны или мясные крюки на руках, что это за прибор, но и обычное огнестрельное оружие, что
больше фейерверка, взрывающиеся тыквы, оторванные полосы красного бархата, много яркого — так, что даже звездный шатер исчезает, бледнеет и смотрится, как поверхность воды, которую со дна озера стая обезьян, управляемая силой мысли какого-то вуду, эти зверьки — его глаза и уши, юркие и проворные, там, наверно, психогенерал сидит в контрольной будке наверху в haarp, и смотрит, и слушает все, но если бы кто-нибудь вот сейчас застрелил всех этих парней, то это вожглось бы в мозг генерала, тогда он ослеп бы и весь свой остаток жизни ничего бы больше не видел, кроме огней, которые