Чтение онлайн

С самого детства он был "не в теме". Даже говорить Юзернейм начал только в три года. Его родители были очень занятые на работе люди, и как-то так сложилось во всем его детстве, хоть и с посещением соответствующего садика-заведения, что правильных слов о девочках и о должном к ним подходе ему никто не сообщил. И уже ближе к десяти годам, к тому самому диапазону возрастов до четырнадцати лет, когда его ежегодно ссылали в летние лагеря, ребенок оказался совершенно не адаптирован к социуму и не умел начинать общение с ровесниками, ужасно стеснялся, был мнителен и в коллективы не вливался. А с возрастом такие дети почти автоматически становились изгоями и подвергались как минимум насмешкам. Чего не избежал и он. Ему были непонятны вопросы мальчишек-ровесников а-ля «а у тебя есть девочка?», и по смыслу казались чем-то странным, абсурдным. Чуть позже он заметил тенденцию – почти все дети вокруг всегда стремились казаться взрослыми, и потому травили тех, кто просто оставался собой.

Но как и сегодняшний Юзернейм, тот совершеннолетний, охочий до писающих фемин, на прошлое зла уже не держал – отпустил, позабыл, и был скромно, внутренне счастлив, обретя гармонию, вопреки своей психической инвалидности по отношению к социуму. Ведь разве это общество – не дрянь? Не хорошо ли, что оно само прогнало его от себя? Так что он даже вполне гордился своей участью. Однако, это всё-таки была частичка пазла. Это была трещина, словно исток реки, ведущая и расширяющаяся в огромную пропасть между ним и всеми людьми. Этот парень был уже потерян. А вокруг досыта жрал, рычал кабриолетами, прогуливался в просвечивающих платьях и всласть ебался высокомерно-красивый мир несправедливости. На взгляд простых смертных, эту часть палитры его чувств идеально наполняла бы всё та же пресловутая зависть, но Юзернейма подначивала вовсе не она. Немыслимое и чудовищное несоответствие числа таких вот изгоев, как он, к сотням тысяч здоровых и румяных правильных животных (будто по наитию постигших какой-то великий секрет осмысленной жизни), его только раззадоривало, но и классовой ненавистью не являлось тоже. Здесь правила бал и мракобесно мастурбировала мегаломаническую мечту его о массакре морозная математика! Ибо убери из несчетного их числа одну женщину (да хоть сотню), и меньше не стало бы, учитывая, что все они одинаковы. Он просто чувствовал интерес к ощущению и хотел постичь – что такое своими руками задушить девушку? Каково это – смотря ей прямо в глаза, чувствовать, как сопротивляющееся тельце покидает жизнь, как под тонкой кожей останавливаются все эти грандиозные процессы лишь от его давления, по его прихоти? А как, кстати, она – женщина, всегда недоступная для него по-умолчанию, устроена там, внутри? О, да ведь она же не будет смотреть на него, ничего уже не скажет, и будет ещё тёплая... Вот эти изыски и двигали им в первую очередь – вот кто преследовал случайных красавиц с фотоаппаратом и без! На протяжении молодости он всё яснее осознавал себя нечеловеческой сущностью, наделённой особыми свойствами и возвышенной, абсолютной, неоспоримой волей как на суицид, так и на убийство кого бы то ни было. Если бы ему было, с кем поговорить по душам, то это был бы строжайший секрет, щекотно просящийся наружу.

И, надо заметить, в этой воле он не ощущал ничего ни возвышенного, ни вульгарного. Желание убить, не смотря на упомянутое любопытство, было совершенно низменным, животным, и в его случае тесно связывалось с похотью – и потому распространялось только на женщин. Теоретически-то, конечно, можно было бы кого угодно нашпиговывать пулями, это не имело бы никакого значения в бренном мире кормильцев глистов и начинок для гробов. Но его постоянным желанием было именно признательное умерщвление на сексуальной почве, обворожённое красотою, в порыве влечения, венчаемое эякуляцией! Либидо и Мортидо питали Юзернейма в равной степени, а Эрос и Танатос над ним исходили слюной – сакральная связь секса и смерти сияла в сознании! Хотя вот сексуальное насилие, например, виделось ему исключительно гадким и неприемлемым явлением, как, впрочем, и не сексуальное. Потому, подари ему судьба возможность проследовать за гаражи к невинно писающей милашке ещё раз, Йус предпочёл бы выйти из укрытия, указывая соблюдать тишину и присесть напротив, ожидая только увидеть девичий испуг и кое что ещё, не помышляя никакого прикосновения, наслаждаясь самим мгновением. Тут уж либо всё, либо ничего. В то время он всё-таки ещё был законопослушным гражданином. Но внутри этому послушанию кое-кто противился и подсказывал, даже требовал, что нужно однажды взять своё! Взять солидно, без всякого насилия. Конечно, романтика вечерних преследований была сказочно атмосферна, занимала время и развивала фантазию, но постепенно, провожая в недоступную локацию очередную цель, Юзернейм возвращался к мысли, что однажды необходимо будет что-то придумать... Желание жило в нём и дожидалось своего часа – очень возбудившись идеей бросить всё и повеселиться. Оно двигало им... И задвинуло уже очень далеко.

Сворачивая свою интимную хронику в мысленный трей, Йусернэйм какбы вселялся в сегодняшний день, в этот удивительный и непосредственный момент, где-то среди живописнейшего простора смоленщины; обнаруживая себя в компании двух фемин, уже получивших удовольствие с ним, уже сладостно изведанных изнутри его членом, и что самое умопомрачительное – в этом мире они были такие не единственные.

Упоротая Кристина смеялась и описывала своё теперешнее мировосприятие, а Светочка активно дискутировала с ней. Юзернейм, ловко выныривая из своих иллюзорно-тяжких дум, тоже хохотал в нужных местах, коротко комментировал и задавал какой-нибудь вопросик. Они прошли по ближайшей поляне, не сворачивая к водоёму, а двигаясь дальше, в широченный край леса, приютивший тенью, за коим обнаружился обширный луг с мелкой извилистой речкой. Природа брала своё как внутри, так и снаружи – на сердце и в уме становилось легко и беззаботно, хотелось просто рухнуть в мягкий ковёр трав и забыться.

Разумеется, нарезая для неё стафф, он прекрасно понимал, что только усложнит, в некотором смысле, себе задачу. В теории, не будь здесь Светы и этого баловства, следовало бы обойтись только водкой, сексом, и мечтательными разговорами о смерти и небытии. Возможно, таким образом прошла бы неделя, а то и две, и он уже рисковал бы своим повидавшим виды организмом... Чтож, рассматривать варианты дальнейшего развития событий уже не было смысла, ибо сейчас ситуация была совсем иная. Он вдруг подумал – а что, если просто взять и повесится ночью, пока они будут спать? Его единственный и любимый толстый кожаный ремень офицерского образца должен быть выдержать – в военной вещи Йус не сомневался. Наверняка обнаружив его, Света извлечёт тело из петли, вероятно, поиграет с ним, но тут же использует висящий ремень по назначению. И Кристина, если психика позволит, тоже последует за ними. А если же не позволит, и она вдруг в ужасе убежит прочь, то перед законом будет чиста, хоть и вся ситуация будет выглядеть как-то очень несуразно. В СМИ такое если и подадут, то, наверное, изобразят как причудливый результат любовного треугольника у готов-наркоманов – поди разберись с ними, кто кого любил и кто кого предал?... А может, Кристи окажется не из робкого десятка, да лихо раскопает могилку и похоронит их под покровом ночи? Вот это был бы шикарный вариант! Cуицид – один, убийство – ноль; прямо таки. Да только такое в планы не входило.

У Юзернейма, как известно, планов вообще не было. Но с самого начала, когда он решил бросить всё, имелась одна маленькая задумка. Он хоть и наметил бродяжничество в Москве основной развлекательной программой, но она являлась временной – пока гость столицы вдоволь не изнасилует взглядом весь этот город со всех сторон. Однако, произошло уже много всего, и направшивалось произойти ещё, так что загадывать наперёд он не желал.

Сейчас Юм наслаждался жирным солнечным днём, таким истинно летним, радостным, надутым; с насыщенно-синей глубиною неба и пасущимися под куполом взбитыми сливками облаков; с пестрящей по земле зеленью, и главное – горячими ладонями в своих руках двух прекрасных созданий, таких разных в мелочах, но равно не от мира сего. В эти мгновения он отдался нахлынувшим волнам внутренней несбыточной мечты о хиппианстве – просто наслаждаться красотою, любить, курить и не знать грязной, порочной, рабской цивилизации с её тёмными улицами. Всё это время, с самого момента прибытия сюда и в течение даже подсознательно жуткого, но красивейшего кладбищенского трипа, он был абсолютно счастлив – не стоило сейчас рыться в ретроспективном хламе.

Банда направлялась вдоль речки, солнце нагревало с пощадою, ветер резвыми порывами трепал их волосы. Юзернейм хоть и не желал забивать мысленный эфир всяким своим мраком, в подсознании всё обваривалось само собой. Он сознавал, что не мог бы умертвить ни одну из этих двух прелестей так, как сделал бы это с любой посторонней женщиной – грязно-похотливо, надменно, пренебрежительно. Собственно, убийство было лишь названием физического акта, о чем он уже не одну тысячу раз себе напомнил, а смысл же действия таился дальше, глубже, а потому какбы и был незаметен – но истинно же являлся большим и светлым актом добра! А не каким-то проявлением кровожадности и любопытства пустой души и нездорового ума. Кроме того, следовало иметь в виду – Кристина ведь шла рядом не просто так. Она прекрасно помнила его признания о том, что он уже не живёт, и скоро вершит над собою самосуд; и сама выбрала присоединиться, сказав, что лучше с ним, чем через одинокие года. Поэтому всё было логично, объяснимо и в высшей степени правильно. Всё было хорошо, всё было как надо.

У речки проглядывались совсем узенькие песчаные берега, и улучив одно местечко пошире, трио пристроилось отдохнуть после долгой ходьбы. Йус развалился лёжа, откинувшись на локти; девушки сели по сторонам напротив, вытянув к нему камуфлированные ножки. Незаметно, они провалялись так за болтовнёй ни о чем больше часа – с собой имелась бутылка воды и шоколадки, так что спешить было некуда. Прошло ещё несколько часов.

Ближе к закату они неспешно возвращались к дому, уставшие, голодные и вспотевшие. Юзернейма озадачил вопрос, как бы помыться, на что хозяйка ответила, что это какбы геморно, но возможно; и очень жеманно преломив свой голосок добавила, что и сама не прочь, с чем поспешила согласится и Света. Требовалось лишь набрать из колодца достаточно воды и подогреть не иначе как на углях, прямо в кострище на участке. Согласно легенде, ёмкостью для воды служил спрятанный в доме пятидесяти литровый котёл, который некогда умудрился спиздить с работы её отец повар, чем лично очень гордился. Далее предлагалось полученный кипяток размешивать колодезной водой, и черпаком себя обдавать – что было прекрасно известным ритуалом почти всем жителям пост-советского пространства, практикующимся и поныне каждое лето.

Зайдя на участок, Кристи вручила парню свой фонарик, сказав, что оставшиеся дрова лежат в сарае, там же он найдет и топор, а сама отправилась за кастрюлей. Света пошла с ним и разглядывала автомобиль. Дровишек оказалось вообще не много, но более чем достаточно для их нужд, и наугад было взято четыре полена. Только два последних ему удалось расколоть более-менее как следует – первые были расхреначены совсем садистски, что от человека, никогда этим не занимавшимся по причине отсутствия жилья на природе, было ожидаемо. Фемины наблюдали за этим, смеясь, ибо сам Йус их и раззадоривал своими саркастичными комментариями, между делом не позволив им набрать воды, так как всё хотел сделать сам. Хозяйка заблаговременно принесла бутылочку с остатками керосина, и аккуратнейшим образом, чтоб не разлить впустую, деревяшки были смочены и уложены на старые газеты. Кострище представляло из себя неровный квадрат из красного кирпича, уже прилично поглощённого землёю, находившийся почти в центре участка. Пока девочки играли со спичками и зажигалками, Юзернейм с короткой передышкой оформил десяток ведёр воды – первые шесть отправились кипятиться, а оставшиеся для последующего разбавления были слиты в тазик. Котёл имел даже крышку, что значительно сокращало время ожидания, также, кстати, промаркированную красными буквами "Г.Ц.", как и чистые бочины его шлифованного металла, что вызывало улыбку – Юм объявил, что горячий цех теперь переехал под открытое небо. Света сказала, что не врубается, зачем было красть гигантскую кастрюлю, как не для этого? Кристи патетически проскрипела словом «клептомания» и добавила, что супчики родитель варил здесь и в обычной трёхлитровке. Йусернэйм спросил, а как же отдыхающие тут вообще осуществляли водные процедуры, и узнал, что некогда в левом от них углу стояла банька, павшая лет семь уже назад жертвою пожара. Случившегося, между прочим, когда батька бухал здесь в одиночестве.

— Хорошо, блядь, бухал, — похвалила она, — одним окурком, сука, умудрился всю баню спалить! Ну, если ему верить насчет окурка, конечно...

Юзернейм разразился хохотом, девочки не устояли тоже. Деревяшки лениво, но уверенно занимались тлением; закатные цвета только начали окрашивать небо; и банда, уже утомившаяся стоять на ногах, отправилась ждать в дом – да и за процессом можно было приглядывать из окна.

Девушки уселись покурить, а Юзернейм выжрал любимую сердцеобразную булку с сахаром, унавоженную сыром, колбасой и кетчупом, запивая крепкой бодягой эрзац-отвёртки. Оставив уточку, фемины тоже налили себе по чуть-чуть, а он хотел было покурить, как вдруг остановился:

— Нет уж, давайте мы будем в состоянии этот кипяток дотащить. Мы же не будем прямо на глазах у соседей это делать, да? — Кристи хотела ответить, но все рассмеялись. — Кстати, я никого ещё не заметил... Они вообще есть? А то какие-то шумы, молотки раздаются, это я точно слышал.

— Да, они где-то неподалёку, так что не будем. Вообще-то, — указала она в окно на правый деревянный домик, — при живой бане это у нас был сарайчик для инвентаря и всякой мелочи, а после стал... Ну, какбы душевой, да? Хотя никакого душа там нихуя нет... Тупо надо водой из ковшика себя хуячить, — тут захохотал Йус, а следом и Света, — так что же это за душевая такая, блядь? Ну, сами увидите... Тупо домик, ёпта, чтоб ополоснуться.