Чтение онлайн

– Я выиграл у Толика: восемнадцать-шестнадцать.

Увидев медсестру, Игорь лег на свою кровать, приспустил штаны и сказал:

– Маринка, не забудь мне воткнуть, а то без очередного укола чувствую себя уродом, не знаю, что мне вкалывают, но без укола я – капелька боли и страха.

Марина с сожалением оторвалась от меня, чертыхнулась, встала и пошла делать укол Игорю. А я натянул штаны до пупа, перевернулся на живот и подумал, что жизнь в больнице не так уж и плоха, как это может показаться с первого взгляда. Марина сделала укол, снова подошла к моей кровати и сказала:

– Шурик, сегодня вечером, в душе, я тебя съем, будь к этому готов, – и вышла из палаты.

А Игорь со своей кровати заметил:

– Какой большой у тебя член, у Толика в два раза меньше, а мне и то бывает больно. Но Марине, похоже твой очень нравится.

Я закрыл глаза и задремал.

«Не слишком ли быстро я бегу, – думала юная девственная вакханка, убегая от фавна.

Меня разбудила Маринка поцелуем:

– Шурик, просыпайся, твоя мама приехала, она ждет в комнате для гостей.

Я вдруг подумал, что Маринка очень приятно пахнет. У нее не только шикарные рыжие волосы и выдающаяся задница, но и приятный запах свежеиспеченного хлеба.

Я встал, потянулся, зевнул и пошел за ней.

Охранник, открывая решетку, сказал:

– Щелкунчик, к тебе посетители, значит с тебя пачка сигарет.

Марина пропустила меня вперед и сказала:

– Теперь иди один, ты уже большой мальчик. У тебя целый час.

И похлопала по моей попе. Я открыл дверь, вошел в комнату и увидел маму. Она была красивой высокой женщиной пятидесяти шести лет по паспорту, но внешне ей никто не дал бы больше сорока. Увидев меня, она встала со стула, одернула свое красивое темно-синее платье, заулыбалась и сказала:

– Здравствуй, Александрик, наконец-то ты начал улыбаться.

Я подошел к ней, положил руки ей на плечи, ткнулся носом в щеку и сказал:

– Здравствуй, мам, я очень сильно по тебе соскучился.

Мы подошли к дивану и сели. Мы были очень похожи. Только мать была блондинкой, а я – брюнетом.

– Александрик, я тебе покушать принесла, не вздумай отказаться, как в прошлый раз, все приготовлено только сегодня. Платон мне помогал, он передает тебе привет.

– Спасибо, мам, с удовольствием пожую.

Я открыл одну из банок и начал с удовольствием есть.

– Это отварная курица, наша, не американская, так что ешь, не бойся, не отравишься. Александрик, вчера ездила посмотреть на твоего дядю Левушку, он такой славный малыш, ест и спит, ест и спит.

Я удивился:

– А кто это такой – дядя Левушка? У меня вроде бы не было дяди.

– Александрик, ты опять со своими выкрутасами, не разыгрывай меня, я этого не люблю.

– Мам, я тебя не разыгрываю, просто у меня что-то произошло с памятью. Я очень многого не помню. Так что это за дядя Левушка?

– Александрик, ладно, пойду навстречу твоему юмору, у твоего дедушки Петра месяц назад родился сынок, Левушка, ты же сам, когда это узнал, смеялся как сумасшедший, ой, извини, так вот, ты смеялся и говорил, что дедушка Петр – половой гигант и ты будешь ждать от молодоженов еще и маленькую тетю Нину.

Я рассмеялся:

– Да, дедушка Петр действительно боец-молодец! В восемьдесят шесть лет сотворил сына. Может, и ты с Платоном сотворите мне брата?

– Да нет, с меня хватит пеленок и дерьма, теперь я хочу пожить для себя, мне кажется, что я это заслужила.

– Ну конечно заслужила, просто я шучу.

– Александрик, попробуй баклажанную икру с грецкими орехами.

Потом мама начала рассказывать о своей новой работе.

– Мам, а как поживает Боцман? – прервал я ее.

– Боцман, да что ему сделается, ест и спит, я езжу к нему через день, кормлю и убираю, он стал еще толще, а хвост еще длиннее.

– Мам, а картина на стене в комнате висит?

– Картина? Нет, в квартире нет никакой картины, а что там была за картина?

– Да так, подарок от любимого человека… Мам, а ты на балкон выходила?

– Ну конечно выходила, я везде прибираюсь.

– А на балконе коробки картонные стоят? Тринадцать коробок? Стоят или нет?

– Александрик, ничего там не стоит, квартира чистая, а я ничего не выбрасывала. А что было в этих коробках?

– Да так, ерунда всякая.

– А вот это пироги с черникой, попробуй, сынуля, ты совсем не ешь.

Я попробовал пирог и спросил:

– А ты знаешь нашего участкового капитана Орлова?

– Ну конечно знаю, он теперь частный предприниматель, у него свой колбасный завод, самый крупный в Петербурге, чтобы такой организовать, нужны немалые средства. И откуда у Орлова такие деньги? Темное дело, Платон с ним знаком по работе.

Мама достала из сумки конфеты и фрукты, всучила их мне и начала рассказывать о работе Платона. Минут десять ее невозможно было затормозить. Наконец, я ухитрился спросить:

– Мам, а я тебе рассказывал о моей Диане?

– Александрик, конечно, рассказывал, очень милая девушка, но она не пара твоему отцу.

– А причем здесь отец?

– Александрик, ты опять шутишь, ну, конечно же, в твоем положении необходимо шутить, ирония – это главное средство, которое позволяет нам не сойти с ума, ой, извини, я рада, что ты не теряешь присутствие духа.

– А что случилось с Дианой?

– Александрик, но она же вышла замуж за твоего отца, ты же об этом знаешь, уже полгода назад, ты поначалу плакал, но мужчины всегда плачут.

Я молчал минуты три, а потом спросил:

– Мам, а где же они теперь живут? Я бы хотел увидеть Диану. Ты могла бы ей позвонить?

– Позвонить-то я могу, но она не приедет, из Швейцарии долговато ехать, они купили дом, где-то в горах. И ни с кем не общаются, живут уединенно.

Я замолчал, а мама рассказывала что-то о Швейцарии, хорошем климате, о любимом Петербурге. Она перескакивала с одной темы на другую легко и многословно, совершенно не замечая, что сынуля получил сильнейший эмоциональный нокаут.

В этот момент пришла Маринка. Свидание закончилось. Я поцеловал мать в щеку и пошел следом за медсестрой. Охранник в темно-синем костюме открыл решетку и сказал:

– Щелкунчик, с тебя пачка сигарет, не забудь.

Однажды за обедом я съел жареного поросенка и тушеного гуся, после чего сразу же побежал в туалет, хорошенько проблевался и понял, что гусь свинье не товарищ.

Когда у царя Давида бывал запор, и он закрывался в туалете на трое суток, тогда с его лица не сходила улыбка, потому что он знал наверняка: „И это пройдет“.