Чтение онлайн

Да они никогда и не пытались. Рост у меня больше метра восьмидесяти, я мощный, мускулистый, слегка даже сутулый в своем черном пальто. У меня длинные темные волосы, заметная щетина и мрачное выражение лица, так что выгляжу я как человек, с которым не стоит затевать ссору Особенно при том, что рядом со мной идет большая собака. Возможно, Вторник мягкосердечный золотой ретривер, но у него почти метр в холке, этот пес — сорок кило мышц, и на нашем пути не находилось бандитов, желающих с ним связаться. Кроме того, ни Вторник, ни я не подавали признаков неуверенности. Мы никогда не смотрели шпане в глаза, но эти парни были достаточно умны, чтобы понимать: это не из страха. Я был как сжатая пружина и подсознательно готов к драке. Иногда я, кажется, даже надеялся на потасовку. Потому-то нож лежал в самом глубоком кармане. Я не хотел, чтобы его легко можно было достать.

После винного мы часто проходили еще несколько кварталов вдоль Пятой авеню, потом вверх по боковой улице до Шестой, а затем обратно к моему кварталу. На углу маленький парк. Зеленая табличка гласит, что он называется Рэйнбоу-Парк, но это всего лишь клочок земли, залитый бетоном и окруженный шестиметровой сеткой-рабицей. Внутри — баскетбольная площадка с голыми кольцами и две гандбольные, отделенные друг от друга бетонной стеной. Вторник всегда слегка натягивал поводок и смотрел на меня, когда мы проходили мимо парка. Я знал, чего он хочет, но мне не нравилась эта затея. На ночь парк закрывается. Копы регулярно ездят по Шестой авеню, и они обязательно задали бы пару вопросов любителю поздних прогулок. Такой уж район. Я хотел побаловать Вторника, но мне неприятна была уже одна только мысль о допросе.

Потом я понял, что задняя гандбольная площадка за бетонной стеной не так хорошо просматривается с улицы. Несколько недель я это обдумывал, не обращая внимания на просьбы Вторника. Но однажды ночью, сразу после Нового года, мы с ретривером вынырнули из дома и направились в горку по Шестой авеню.

Было уже за полночь. Изо рта белыми облачками вырывался пар, но единственным звуком было постукивание моей трости. Вторник шел в нескольких шагах впереди, слегка натягивая поводок. На нем не было красного жилета, и пес знал, что сейчас будет что-то интересное. Я ощущал его возбуждение. Увидев парк, собака самую капельку сместилась в его направлении, и это движение было таким незаметным, что почувствовать его мог только человек, держащий поводок.

Несмотря на вежливое предложение, пес ожидал, что я, как всегда, сверну с Шестой авеню — но в этот раз мы перешли через дорогу и остановились у ограды. Ворота не были заперты. Я распахнул их и провел Вторника на гандбольную площадку. Фонари горели вдоль боковой улицы, но бетонная стена между площадками отбрасывала густую тень.

Я медленно опустился на колени, чтобы поберечь спину, и отцепил поводок. Вторник смотрел на меня со своей естественной улыбкой, читая выражение моего лица. Он был возбужден, но, как и подобает идеально воспитанному псу-компаньону, ждал молча. Я взял трость в левую руку и вытащил из кармана теннисный мячик.

— Хочешь поиграть, Вторник?

Он встал, готовый сорваться, но глядел мне в глаза, пока я не бросил мячик о бетонную стену. Мяч отскочил, пролетев над головой Вторника, пес подпрыгнул, развернувшись в воздухе, но зубы клацнули вхолостую. Я рассмеялся, когда ретривер припустил следом за игрушкой в угол площадки, а потом вернулся ко мне, сжимая добычу в пасти.

— Еще разок, Вторник? — спросил я, кидая обслюнявленный мячик.

Пес снова промахнулся и помчался за ним. Вернувшись с трофеем, он уже слегка запыхался.

Я бросал снова. Вторник гнался, мячик бешено скакал по бетонной площадке. Я кидал игрушку под неожиданными углами, высоко и мощно, чтобы пес ее не поймал. Я думал, он устанет, но чем дольше Вторник гонялся за мячиком, тем больше ему хотелось продолжать. У нас в армии есть особое выражение — «дымиться». Мы упражнялись каждое утро так усердно, что пот с нас катил градом. Становилось все жарче, пот испарялся, а в самые изнурительные дни облако влажного пара висело над нашими плечами, как дым.

Когда я уже устал бросать теннисные мячики. Вторник дымился. Это был не пот, ведь собаки не потеют, — это идущий изнутри жар поднимался над его головой. Пес стоял и разглядывал меня сквозь бледное облачко, выдыхая гигантские клубы пара, язык болтался, а выражение на морде — точно как у меня, когда я сам дымился, еще до ранений: изнеможение и радость. Он бы целыми днями так бегал.

До конца зимы мы ходили в Рэйнбоу-Парк. Играли в промежутке между полуночью и пятью утра, когда мир затихал. Жужжали фонари, каждые несколько минут с мягким свистом проезжала машина, но в остальном не было ничего, кроме ударов теннисного мячика о бетонную стену и нечастых похвал: это бессонный ветеран опирался на трость в темноте, а его собака дымилась.

Прожив вместе два месяца, мы начали отлично ладить. У нас развивалось здоровое уважение друг к другу, мы работали над нашей связью, и Вторник начал понимать: это нечто больше, чем мимолетные отношения. Некоторые собаки-компаньоны сидят и смотрят телевизор, потому что так проводят время их хозяева. А Вторник ездил в столицу, играл в Рэйнбоу-Парке и каждые несколько дней на метро добирался до Колумбийского университета и Манхэттенского госпиталя УДВ. Он активный пес, ему это нравилось. Еще больше ему нравились мои любовь и внимание к нему. С подчинением у нас проблем не было: с момента нашей встречи я стал «вожаком стаи», но думаю, после Рэйнбоу-Парка ретривер признал во мне партнера.

И все же было несколько загвоздок, особенно в ситуации общения. Стыдно признаться, но у меня была проблема с уроженцами Ближнего Востока. Стоило мне увидеть такого, и мой мозг начинал лихорадочно искать признаки опасности. Я понимаю, это расизм, но ни в коем случае не ненависть. Вовсе нет. Я обожаю своих иракских друзей и уважаю мусульманский мир. Просто дело в том, что 100 % людей, пытавшихся меня убить (а их было много), были с Ближнего Востока. Добрую часть этих двух лет в провинциях Аль-Анбар, Багдад и Ниневия я изучал лица, пытаясь определить, кто нападет следующим, и в Америке продолжал делать то же самое. Неспособность в нормальном обществе вести себя не так, как в бою, это симптом ПТСР. Разум говорил мне: ну и что, что эти молодые люди с ближневосточной внешностью хорошо одеты и едут на работу в Манхэттен, — это может быть диверсия. Ну и что, что это женщина (особенно, если в платке). Враги частенько переодевались в женщин, а еще были смертницы, которые, приведя в действие бомбу, разлетались на мелкие ошметки. Все эти девственницы в раю — просто дымовая завеса, а на самом деле причины «подвигов» смертников — нищета, пропаганда, глупость и злость (у большинства жестокостей, совершающихся в мире, причины те же), и распространяются не только на мужской пол.

А у Вторника была проблема с кошками. Он их не боялся — просто не доверял. Думал, что они сумасшедшие, его бесила нелогичность их действий и намерений (по крайней мере, с его точки зрения). Как-то раз Лу в шутку рассказала мне, насколько настороженно Вторник вел себя с кошкой, жившей неподалеку от СКВП, но мне кажется, в своем мнении ретривер утвердился только после случая в Сансет-Парке.

Было где-то полдевятого вечера. Для нас со Вторником это трудное время, потому что на улицах все еще полно людей. Мы проходили мимо ресторана «Джорджез» на Пятой авеню, и тут ни с того ни с сего облезлая бродячая кошка бросилась из кустов прямо Вторнику на спину. Это была полноценная атака: кошка выпустила когти, шипела и царапалась. Я был так поражен, что чуть не упал. При всей моей предельной бдительности я не заметил ее прыжка. А прыгнула она с явным намерением отведать крови. К счастью, она приземлилась на жилет Вторника, но вцепилась в ткань накрепко, и пес не мог ее стряхнуть. Он извивался, рычал, пытался укусить, но кошка разместилась так, что до нее нельзя было дотянуться зубами, и она не собиралась выпускать добычу. Я стал размахивать тростью, но Вторник так вертелся, что два или три раза я промахнулся. Наконец, ретривер изогнулся, как бык на родео, кошка слетела с его спины и приземлилась на все четыре лапы возле кустов. Тут же сгорбилась, мгновение поразмыслила, а потом повернулась и снова ринулась на Вторника.

— Да ты что, издеваешься? — воскликнул я.

Кошка была в шаге от пса, она шипела и замахивалась лапой. Вторник пригнул голову и рычал, отгоняя ее прочь. Я тянул за поводок, чтобы ретривер не поранил это сумасшедшее животное, и опирался на трость, стараясь удержать равновесие. Я все повторял:

— Отцепись ты, глупая кошка! Убирайся отсюда! — и изо всех сил размахивал тростью.

Думаю, это было то еще зрелище, потому что скоро вокруг нас собралась небольшая толпа. И кто на иностранном, кто на ломаном английском кричал: