Чтение онлайн

«Ага, — злорадно подумала я, — в обычной, как же».

Тем временем голос журналистки за кадром объявил, что с разрешения настоятельницы они отправились снимать таинственную келью. По моим рукам побежали мурашки в предвкушении того, что увижу.

— Все гостевые кельи похожи одна на другую. Нехитрое убранство, обязательный молитвослов на столе, чтобы гость всегда мог помолиться в одиночестве. Однако сегодняшняя постоялица не прибегла к молитвам. Остается только гадать, что померещилось женщине в этих, казалось бы, святых стенах. Ксения Матапова, Олег Вольский. Новости.

Она была права, эта Ксения Матапова, моя коллега из новостей с пятого канала. Все кельи похожи одна на другую. Но это была не та келья.

Здесь стояли такая же кровать и такой же стол, и на миг у меня возникло сомнение, не шутит ли со мной память, и, возможно, здесь просто сменили покрывало и коврик на полу. Но оператор невольно помог мне, не удержавшись от соблазна снять последний кадр из окна кельи. Эта келья находилась значительно дальше, чем та, в которой ночевала я. Напротив нее был вход в главный храм, а я из своего окошка видела его только сбоку.

Первая моя мысль была о том, что прозорливая настоятельница намеревается таким образом скрыть нелицеприятную тайну. Однако обмануть журналистов было бы слишком мудреным делом. Тем более они поспели почти к самому началу событий и успели взять короткое интервью у врача. Не зная, что и думать, я машинально потянулась к телефону и набрала номер монастыря. Мне пришлось долго ждать, пока там, в невидимом для меня пространстве ладана и молитв, какая-то сердобольная женщина разыскивала послушницу Анну. Наконец, трубка предупреждающе зашуршала, и я услышала голос Рублевой:

— Алло, слушаю. Саша, это ты?

— А у кого еще хватит наглости отрывать тебя от богоугодных дел? — вяло пошутила я.

— Рада тебя слышать, — отозвалась Анна.

— Ты, наверное, догадываешься, почему я звоню.

— Сюжет уже показали, да? — Анна вздохнула. — Неприятно это.

— Да, приятного мало, — согласилась я. — Но ты мне объясни, зачем вы показали им не ту келью?

— Да нет, Саша, — голос у Анны стал вдруг мягкий и почти ласковый, словно она утешала меня, — никакого обмана. Им показали именно ту келью, где ночевала эта бедняжка.

— Но подожди, — слова застряли у меня в горле, — я ничего уже не понимаю! Черт вас побери, вы что, эксперименты у себя проводите?! Манипулируете сознанием доверчивых богомольцев?

Она чуть-чуть помолчала. Видимо, проверяла, остались ли у меня в запасе еще какие-нибудь богохульства. Убедившись в их временном отсутствии, сказала:

— Знаешь, Саша, в прошлое воскресенье, когда ты уехала, я ночевала в той же самой келье.

— И что? — настороженно спросила я. — Что тебе снилось?

— Ничего, — сказала она, — ровным счетом ничего. Я крепко спала всю ночь, проснулась в пять утра без будильника и пошла к заутрене.

Ее голос, как струя ледяной воды, лился на мою раскаленную голову.

— И что ты теперь думаешь? — Я слышала свой голос со стороны. Он звучал глухо и неестественно.

— Я думаю, что гордыня воистину самый страшный из грехов, — сказала Анна, — человек никогда не должен думать, что он постиг замысел Бога. Потому что в итоге он окажется смешон. Я сейчас смешна самой себе.

— Анна, подожди, — простонала я, — пожалуйста, пожалей меня. Ничего я не понимаю в твоих теологических суждениях. Скажи по-русски, о чем ты?

— Я возомнила, что поняла суть судьбы, суть греха и наказания, — сказала Анна, — и пыталась убедить в этом сначала Лизу, а потом тебя. Теперь меня ткнули носом в мою ошибку. Знаешь, недавно после исповеди мой духовник сказал мне, что лишь святые обладают той степенью мудрости, чтобы накладывать на себя епитимью. Понимаешь? Простому человеку не имеет смысла этого делать, потому что его духовной зрелости недостаточно, чтобы определить степень своих грехов и соответствующую им меру искупления. А когда он сам пытается возложить на себя наказание, это подобно лицедейству перед Господом.

— Показательное самоистязание, — пробормотала я.

— Да-да, — подхватила Анна, — именно так. «Не судите, да не судимы будете». Но мы не только других, но и себя не имеем права судить. Мы можем лишь признавать свои ошибки и пытаться не повторять их — и это главное, что в наших силах. А вынося суждение о своих грехах, не много ли мы на себя берем? Отсчитываем, сколько поклонов положить за воровство, а сколько — за прелюбодеяние?

Она разгорячилась, и даже голос звучал громче, яростнее, чем обычно.

— Анна, а как же сны? — спросила я. — И Лиза, и я видели…

— А что вы видели? — спросила Анна, и на этот раз в ее голосе чувствовалась горечь. — Мы же не знаем, что видела Лиза. Я в своем упоении гордыней построила этот мост умозаключений. Тебе не кажется, что мы убеждали друг друга в том, чего обе не знали?

В моей голове внезапно прекратилась чехарда мыслей. Все стало простым и ясным. Если самовнушение способно излечивать болезни, то вызывать тем более.

— Наша настоятельница очень хорошо сегодня объяснила сущность монастырей, — помолчав, сказала Анна, — так оно и есть. Монастырь — особое место, и даже одна ночь здесь может повернуть человека лицом к самому себе. А не каждый выдержит такое.

После разговора с Анной я подошла к окну и, повинуясь сиюминутному желанию, раздернула шторы. За окном было закатное небо.

На какой-то миг оно заслонило собой все — грязные тротуары, старушку в коричневом берете, продающую на остановке вялые пионы, нетрезвого юношу в спортивном костюме, фальшиво улыбающуюся девицу в очках на белом боку маршрутки — все это я увидела чуть позже. А сначала было только небо — светящееся розово-лиловым светом, разрезанное вдоль горизонта огненной линией гаснущего в облаках солнца. Полупрозрачное облачное полотнище уплывало на запад, в розовое сияние, и изгибалось дугой, оставляя за собой отмели пустой блеклой голубизны.

Так и хотелось сказать — неземная красота. Хотя, конечно же, земное, обыкновенное закатное небо, вечерняя мозаика облаков и света.

Наверное, я давно не смотрела на небо.

Раньше я безумно любила закаты. Одно время, в период увлечения фотографией, я постоянно делала снимки закатного неба — в городе, на природе, из окон, с крыш. Потом большую часть из них выбросила, а несколько наиболее удачных раздарила знакомым. Потому что невозможно было сохранить живую красоту, как невозможно сохранить в вазе срезанный цветок. Есть в этом мире нечто непередаваемое, не поддающееся человеку, существующее вне его усилий и попыток осмысления, и с этим приходится просто мириться. Красота природы — одна из тех непознаваемых вещей, которые невозможно, следуя по стопам пушкинского Сальери, «разъять как труп». Ибо не получим ничего, кроме груды костей.