Чтение онлайн

Меня радовало то, что моя голова очистилась от мистического тумана и что обреченность нашего поколения осталась для меня той же загадкой, без единого ключа, как и была. Есть в этом мире нечто необъяснимое, и с этим приходится мириться. Непонимание — коллективная болезнь человечества.

И еще я окончательно приняла решение поговорить с Настей. Откладывать дольше наш разрыв было бы слишком неправильно по отношению к ней.

В жаркий летний день, когда солнце такое яркое, что хочется зажмуриться, а небо ослепительно синее, с нежными, прозрачно-дымчатыми обрывками облаков, когда по городским улицам становится совершенно невозможно ходить, потому что асфальт под ногами излучает жар, — в такие дни меня всегда тянет на кладбище.

Я люблю гулять по старым кладбищам. Есть в них что-то умиротворяющее.

В парковых аллеях всегда текут потоки народа, а на кладбище, если это не Родительская суббота, людей никогда не бывает настолько много, чтобы они превратились в толпу. Среди могил люди рассеиваются и исчезают за статуями и надгробиями.

Множество аллей Ваганьковского позволяют очерчивать новые и новые круги и продлять путь столько, сколько нужно. Глаза все равно не устанут от однообразия. Могилы всегда были одним из самых интересных памятников человеческого существования.

Что столетия спустя сможет сказать о нашем мире какой-нибудь небритый археолог, если в его распоряжении будут только наши кладбища?

Об этом я размышляла в то время, когда мы с Настей Филипповой обогнули колумбарий и она нерешительно замерла, раздумывая, какую аллею выбрать дальше. Вопросительно глянув на мое лицо, Настена поинтересовалась, о чем я думаю. Я вкратце рассказала.

— О, это получается игра, — она оживилась, — давай пофантазируем, какие версии могут родиться у археолога, который обнаружит наши кладбища.

Эта забава наконец вывела нас из того оцепенения, в котором мы обе пребывали с момента встречи. Виновата в скованности была я. С Настей нельзя фальшивить, и мне это было известно. Но, промучившись всю дорогу вопросом, как лучше с ней держаться, я при встрече натянуто улыбнулась и бодрым голосом спросила: «Как дела?»

Она сразу сникла. Как цветок, который вянет на глазах.

На пути до кладбища мы обе молчали. Не знаю, какие мысли вились в ее голове, а я думала о красоте кладбищ. И тайком любовалась Настей.

До этого времени я никогда не задумывалась, может ли девушка мне нравиться так же, как мужчина. Ну, вы понимаете, о чем я. Я безумно любила Лизу, но всегда только как подругу или сестру. Я часто любовалась ею: мне нравилось смотреть, как она примеряет одежду, мне казалась красивой ее пышная грудь, которой она так стеснялась. Но никогда у меня не возникало к Лизе ничего похожего на влечение. Наоборот, часто, когда мы шли вдвоем по улице и на моей подруге был ее любимый красный костюм — открытая блузка на шнуровке и свободные брючки, — мне так и хотелось одернуть проходящих мимо мужчин: «Ну же, посмотрите, какая она красавица! Как вы можете так равнодушно пробегать мимо нее!»

С этой девочкой я испытывала нечто другое. Например, стала ловить себя на том, что мне нравится держать ее за руку. Часто, когда мы сидели в маршрутке вплотную друг к другу, мне хотелось обнять Настену за плечи или погладить ее волосы. От них всегда приятно пахло свежестью и ромашковым шампунем, словно она была только что из душа.

Сегодня на ней было легкое льняное платье кремового цвета, которое делало ее похожей на героиню русских сказок. Язык так и просился назвать ее Настенькой.

— Так что подумают археологи будущего, обнаружив среди радиоактивных городских пустырей наше кладбище? — поддразнила я, после того как мы свернули на писательскую аллею.

— Они решат, что мы были народом, у которого в культуре очень большое место занимал культ смерти, — серьезно ответила моя Настенька, — примерно как у древних египтян.

— Да ну? — Я выразила сомнение. — Сравни их пирамиды и наши могильные холмики!

— Дело не в размере, — возразила Настя. — Посмотри, как мы относимся к мертвецам. По сути, строим им погребальные дома, да еще украшаем. Мне кажется, что квартирный вопрос испортил нас окончательно: мы боимся даже после смерти остаться без своего угла, без своего собственного клочка земли.

— Ну, думаю, из того, о чем ты говоришь, археологи сделают другой вывод, — сказала я, — они решат, что мы очень боялись смерти.

— Почему? — Она удивленно глянула на меня.

— Потому что мы не меньше древних варваров стремимся украсить свое загробное существование. Узорные оградки, цветочки, позолоченные скульптуры, конфетки и прянички от родных. Прости мое злопыхательство, но я очень сомневаюсь, что мертвецам это сколько-нибудь нужно. Мне кажется, люди таким образом компенсируют собственный страх перед смертью.

— Да, я тоже хотела сказать, что кладбища нужны не мертвым, а живым, — с пониманием подхватила Настя, — не думаю, что души умерших привязаны к месту захоронения. Это нелепо! Знаешь, Саш, я один раз в детстве даже с мамой поссорилась, потому что не хотела идти на могилу бабушки. Мне казалось каким-то кощунством приходить на кладбище к мраморной плите и делать вид, что мы навещаем любимого человека. Об этом говорилось так, словно мы в гости собрались! А ее там не было — в этой яме! Бабы Светы не было в могиле — я знала это и спорила с мамой. А она кричала, что я черствая и жестокая.

— А сколько тебе было лет? — спросила я, немного ошарашенная такими фактами ее биографии.

— Двенадцать, — ответила она, — я в этом возрасте вообще была ужасно упрямая. Если мне что-то казалось неправильным, никто не мог заставить меня это сделать. Я только позже поняла, что поступки не всегда легко разделить на «правильные» и «неправильные». Тогда мне казалось, что если я пойду на кладбище, то оскорблю этим память любимой бабушки. Понимаешь? Она — дух, она уже намного выше нас по знанию и свободе. А мы здесь будем стоять над пустой могилой и делать вид, что ничего не понимаем. Но сейчас я бы не стала говорить об этом маме, а просто бы поехала с ней на кладбище. Потому что бабе Свете уже все равно, как я поступлю. А маме — нет.

Я слушала Настю с изумлением. Так удивляться мне не приходилось уже давно.

— Тебе кажется, что это блажь? — неожиданно и даже как-то резко спросила Настя. — И поэтому ты не хочешь, чтобы мы с тобой общались дальше? Я тебя раздражаю?

Серые глаза смотрели на меня почти требовательно. Они не просили об ответе, а настаивали на нем.

— Видишь ли, — вздохнула я, — все немного сложнее…

— Ты думаешь, я не пойму? — Кажется, в ее голосе прозвучала обида.

— Нет, я боюсь, что ты не поверишь, — сказала я.